А.Усов
  640026, г.Курган, а/я 2540. E-mail: usoff@narod.ru

Главная страница: www.usoff.narod.ru

                            РОССИЯ И ЕВРОПА
                             (продолжение)

                            общие замечания

 В Киевской  Руси  мы  наблюдаем  два   явления   в   ее   политическом
существовании:  1)  переходы  князей  из удела в удел,  и 2) дробление,
"уделизация" земли.  Причем без труда можно заметить какое из указанных
явлений превалирует в тот или иной исторический период.

 До первого  княжеского  съезда перемещения князей явно преобладают над
дроблением. Возникающие в этот период уделы неустойчивы, условны. Князь
посылает сына в такой-то город и вследствие этого "вроде как" возникает
отдельное княжество. Однако в последствии князь переводит сына в другое
место,   а   прежний  город  оставляет  за  собой  или  отдает  другому
родственнику - из этого ясно,  что никакого удела нет и не было: просто
старшие  князья перемещают младших из города в город и при этом никаких
разделов земли в буквальном смысле не происходит. Лишь на первом съезде
возникла серьезная трещина между Мономаховичами и Святославичами,  т.е.
произошел раздел Руси между этими двумя семьями.  Правда все опять-таки
было  не  так  просто,  но по крайней мере можем констатировать,  что с
этого момента раздел земли возник как явление; по крайней мере единой в
буквальном смысле этого слова Русь уже более не была.

 Но что  означает  возникновение  уделов  с точки зрения указанных выше
явлений дробления и перемещений князей?  Удел  есть  ни  что  иное  как
собственность  отдельной  княжеской семьи,  точно так же как раньше вся
Русь  была  собственностью  княжеского  рода.   Поэтому   если   раньше
перемещения князей имели место в масштабе всей Руси, то позже они могли
иметь место в лучшем случае в рамках отдельного  удела,  т.е.  масштабы
переходов  сокращались.  В  то же время ясно,  что если княжеский род в
"целом" вошел в фазу разложения на семьи,  то этот  кризис  не  мог  не
проникнуть  и  в  отдельные семьи,  т.е.  тенденция РАЗДЕЛА удела между
наследниками должна с течением времени возобладать над "чисто" родовыми
отношениями в том их виде как мы их видим в начале Киевской Руси;  т.е.
перемещения князей опять-таки должны сокращаться. С другой стороны, эти
перемещения мало помалу должны были и терять свой смысл; этот смысл они
имели в Киевской Руси  где  была  большая  разница  между  каким-нибудь
Ростовом и Киевом, и любой князь мечтал сесть на киевский стол. Но этой
разницы в богатстве в доходах  не  могло  быть  между  городами  одного
какого-нибудь  удела.  Поэтому  сугубо  корыстный стимул в перемещениях
исчезал.

 Итак, в Киевской Руси существовало два основания или две  причины  для
перемещений: во-первых родовые отношения, когда род существует как одна
большая семья,  а не как множество семей,  в силу чего  брат  наследует
брату, а не сын отцу и отдельной собственности семей поэтому возникнуть
не может.  Во-вторых физически существовал политический и экономический
центр  родовых  владений  - Киев.  Отсюда - "центростремительные" силы,
которые возникали между князьями, и тот порядок, когда они "по очереди"
в  порядке  старшинства  владели городами:  старший брат сидел в Киеве,
младшие - в других,  мене значительных  городах.  По  этим  причинам  в
начале   Киевской   Руси   перемещения  преобладают  над  дроблением  и
"уделизацией" Руси.  Однако  с  течением  времени  оба  этих  основания
разрушались,  ослабевали и с падением Киева,  наконец вовсе исчезли. По
этой причине  дробление  и  разделы  получили  перевес  над  переходами
князей.   И   именно   в  этом,  прежде  всего,  состоит  отличие  Руси
Северо-восточной от Киевской,  если иметь в виду лишь  их  так  сказать
территориально-политическое устройство.

 Другое важнейшее    их    отличие   состоит   в   отношении   размеров
"государственной" территории.  Мало сказать,  что  территория  Киевской
Руси  была огромна - она была поистине беспредельна.  Географические ее
границы существовали на севере, политические - на западе, но на востоке
и на юге не существовало ни тех, ни других. По этой причине представить
себе Киевскую Русь единым государством в том виде,  как  ее  рисуют  на
картах  9-12 вв.  так же трудно,  как натянуть тесный кафтан на слишком
широкие плечи - там или здесь обязательно затрещит по швам и  возникнет
разрыв.  Невозможно  понять какая связь существовала между Новгородом и
Тмутараканью,  Муромом и Галичем  и  т.п.  Вернее  сказать,  ясно,  что
никакой  сколько-нибудь  глубокой  экономической или политической связи
между этими городами не было.  Вся  Русь  представляла  из  себя  некое
множество    очагов    заселения   и   цивилизации   со   значительными
пространственными разрывами между ними.

 Итак, перемещения князей плюс неопределенность территории с  неизбежно
вытекающей   отсюда   неопределенностью   собственнических  поземельных
отношений  -  вот  обстоятельства,  которые  не  позволяют  говорить  о
феодальном   характере   Киевской   Руси   всякому   историку,  который
сколько-нибудь    осмысленно     употребляет     политико-экономическую
терминологию (к советским историкам это не относится).  По этой причине
и Павлов не распространяет свой "феодализм" на Киевскую Русь. Последняя
вообще  его как-то мало интересует хотя ясно,  что сам вопрос:  если не
было феодализма в киевский период,  то что же тогда было, и откуда этот
феодализм взялся позже,  в Руси Северо-восточной - вопрос этот, как уже
говорилось, весьма опасен для его теории.

 Но чем же отличается Северо-восточная Русь от Киевской?  Что позволяет
Павлову-Сильванскому  уверенно  говорить о наличии феодализма в первой?
Одно отличие я  выше  уже  обозначил  только  что  -  это  преобладание
дробления земли над перемещениями князей.  А вот и другое: Золотая Орда
ввела Северо-восточную Русь в четкие и тесные пределы.  Это  опять-таки
не  могло не отразиться на ее внутреннем устройстве - на "обустройстве"
уделов,  определенности их границ и проч.  В  конечном  итоге,  если  в
киевский  период  преобладали  переходы  князей,  уделы  существовали в
аморфном виде,  то на северо-востоке перемещения прекратились, возникло
множество  уделов  с ясными границами,  обладающих внешним и внутренним
суверенитетом и т.п.  признаками феодализма.  То  есть  возникло  нечто
такое,  что  бесспорно,  по  внешности  чрезвычайно напоминает западный
феодализм. Вот на эти то черты сходства и указывает Павлов-Сильванский.
Черты  различия  он,  впрочем,  так  же видит,  но они его почему-то не
смущают. Так на стр.38 он говорит:

 "...феодальное раздробление суверенной власти возникло  у  нас  иначе,
чем на западе,  путем наследственного дробления суверенной власти, а не
путем ее захвата графами.  Но несмотря на  иной  исторический  процесс,
ЮРИДИЧЕСКИЙ  факт  раздробления  власти  между  множеством  вотчинников
остается в силе."

 Факт-то факт,  но  много  ли  стоит  этот  факт,  если  налицо  черты,
ПРИНЦИПИАЛЬНО  отличающие его от западного "аналога"?  На Западе всякий
сильный становился феодалом.  В России  только  Рюрикович.  Юридический
факт  раздробленного  состояния  ничего  не  значит,  ибо это дробление
ЖЕСТКО ОГРАНИЧЕНО - столь же  ограничено,  как  и  в  киевский  период.
Власть  НЕ  ДРОБИТСЯ,  когда  кто-либо  из  простых  смертных  заявляет
претензию на власть.  ПРИНЦИПИАЛЬНО не дробится.  ПОЧЕМУ?  Потому,  что
власть  есть нечто идущее сверху - вниз;  она не вырастает из общества,
не порождается обществом,  но является сверху или из  вне.  И  поистине
удивительно, что эта ее особенность СОХРАНЯЕТСЯ даже в тот исторический
период,  когда власть максимально распыляется в обществе, оказывается в
дисперсном  состоянии,  когда  князья уже настолько измельчали,  что их
нельзя было отличить от боярства.  Казалось бы стерлась уже грань между
ними;  она  ДОЛЖНА  БЫЛА  и вовсе исчезнуть,  ОБЯЗАНА была исчезнуть и,
однако ж,  НЕ ИСЧЕЗЛА.  Разве мы не в праве заключить  отсюда,  что  мы
имеем дело здесь не с некой особенностью,  на которую не стоит обращать
внимание,  а с чертой,  имеющей ПРИНЦИПИАЛЬНОЕ значение?  Разве  мы  не
вправе  заключить отсюда,  что власть в России ИНОЙ ПРИРОДЫ,  нежели на
Западе,  как правильно говорил Милюков?  На  Западе  политическая  сила
основывалась  на  материальном  основании,  в  России  же  материальное
могущество вечно недостаточно,  чтоб породить  политическую  силу.  Вот
это-то и есть СУТЬ ДЕЛА. ВОТ ЭТО И ЕСТЬ принципиальная разница русского
"феодализма" от западного. Неудивительно, поэтому русский "феодализм" и
возник-то,  как правильно констатирует Павлов-Сильванский,  посредством
иного исторического процесса нежели на Западе,  и в свою очередь вызвал
иные политические и исторические следствия, нежели на Западе. Но если и
генезис русского "феодализма" и  его  дальнейшая  эволюция  отличны  от
западных,  если  и  сам  он  обладает  чертами резко отличающими его от
западного феодализма,  то тогда что же остается?  Остается  лишь  чисто
внешнее   формальное,   юридическое   сходство   некоторых  черт.  Если
Павлов-Сильванский  настаивает  только  на  этом  -  мне   нечего   ему
возразить.  Но он настаивает не только на этом.  По его мнению различие
"исторических  процессов"  -  пустяк,  а  вот  юридическое  сходство  -
главное.  Я  же  настаиваю как раз на обратном:  юридическое сходство -
пустяк,  а вот внутреннее содержание,  которое материально  реализуется
именно как "исторический процесс" - это главное...

 Однако вопрос как раз в том, что считать внутренним и главным, а что -
внешним и второстепенным.  И решить этот вопрос не так то  просто,  как
сейчас увидим.

 В §28  Павлов-Сильванский вновь и уже более подробно останавливается к
цитированной выше мысли:

 "...в противоположность западу у нас ни один наместник, ни один боярин
не  сделался  князем.  Разрушает ли это,  столь резкое на первый взгляд
различие,  выясняемое мною тождество удельного порядка с феодальным? Не
разрушает  по  многим  соображениям,  и  прежде всего потому что захват
власти графами  и  баронами  отнюдь  не  представляет  собою  основного
момента  феодализации  и феодализма.  Достаточно напомнить,  что такого
захвата не было в Англии." (96,97)

 Верно, в Англии не было узурпации власти,  как во Франции, но в Англии
имело место другое явление,  ОДНОКОРЕННОЕ, т.е. происходящее из того же
корня,  что и узурпация - ВЕЛИКАЯ ХАРТИЯ ВОЛЬНОСТЕЙ.  Во Франции каждый
сильный  аристократ стал равным королю по объему внешнего и внутреннего
суверенитета.  В Англии ни один аристократ не  сравнялся  с  королем  в
указанных  отношениях,  но  возник  КЛАСС  аристократии,  и  этот класс
аристократии ОГРАНИЧИЛ власть короля,  РАЗДЕЛИЛ с ним  власть.  Как  во
Франции,   так   и  в  Англии  аристократия  бесспорно  существует  как
ПОЛИТИЧЕСКАЯ  СИЛА  -  в  ЭТОМ  английский  и   французский   феодализм
тождественны. Но проявляется эта сила там и там ПО РАЗНОМУ - во Франции
- в форме феодальной анархии, в Англии - в виде парламента - классового
института власти английской аристократии. Если же мы вернемся к России,
то немедленно обнаружим,  что политическая сила русской  "аристократии"
НИКАК  не  проявлялась,  ни  в  виде феодальной анархии,  - ибо ни один
русский  "аристократ"  так  и  не  стал   "настоящим"   феодалом,   что
констатирует  и Павлов-Сильванский,  - ни в виде какого-либо классового
института власти,  ибо ни совет дружины,  ни позднейшая  боярская  дума
никогда  не  были  полноценным  институтом  власти,  КАКИМ ИМЕННО И БЫЛ
английский парламент.  Таким образом мы видим,  что за  тем  "невинным"
фактом,  что  ни  один  наместник  или боярин не стал князем скрывается
более глубокое отличие русского "феодализма" от  феодализма  западного,
как  французского,  так и английского.  И мы,  таким образом выходим на
критерии более высокого порядка,  нежели ВНЕШНИЕ формы общества  в  тот
или иной исторический период. Одним из таких критериев является степень
политической дееспособности  общества  и  аристократии.  Конечно   этот
критерий менее определен, чем конкретные исторические факты, им поэтому
труднее "орудовать",  чем фактами,  но если мы оставим в покое факты  и
обратим   внимание   на  исторический  процесс  -  чем  непозволительно
пренебрегает Павлов-Сильванский - то без особого труда можно увидеть  к
каким   историческим   результатам   приводит   тот  или  иной  уровень
политической дееспособности общественного класса или общества в целом.

 Как во  Франции,  так  и  в Англии на исторической сцене действуют три
класса,  точнее три политические силы: король, аристократия, буржуазия.
Однако  процесс  взаимодействия  и  борьбы этих сил в указанных странах
протекал по разному.  Франция - страна политических крайностей: король,
аристократия,  буржуазия  -  каждая  из  этих сил в свое время доводила
собственный политический принцип до последней степени радикализма -  до
того,  что  этот  принцип  прямо  вступал  в  противоречие с интересами
общества как целого. Именно поэтому каждя из этих сил развивалась через
падение и благодаря падению другой; так сказать каждая из них взрастала
на крови другой. Беспредельное торжество феодальной анархии закончилось
полным  политическим  поражением  аристократии и торжеством абсолютного
самодержавия.  Однако этот период закончился революцией, казнью короля,
диктатурой радикальной буржуазии. Дальнейшая история Франции - столь же
"ломанная" кривая. Однако вот что важно: падение или поражение, которое
терпел  тот  или иной класс во всех эти переворотах никогда не доходило
до искоренения ПРИНЦИПА,  который выражал или представлял  этот  класс.
Феодальная аристократия представляет право сильного,  так сказать, идею
силы и свободы;  буржуазия -  идею  частной  собственности  или  власть
денежного мешка;  король - равенство всех перед государством. Не трудно
видеть,  что любой из этих  принципов,  будучи  доведен  до  крайности,
становятся   общественным   злом:   равенство  всех  пред  государством
становится равенством рабов перед  тираном,  право  силы  -  феодальной
анархией,  право денег приводит тотальной продажности,  несовместимой с
существованием общества.  С другой стороны не трудно  видеть,  что  эти
принципы  подразумевают  друг  друга,  нуждаются  друг  в друге,  иначе
говоря,  существует некая "точка", в которой они пресекаются и образуют
неразрывное  единство.  Если разуметь под всеобщим равенством равенство
перед законом,  а не перед тираном, и этим самым "ограничить" как право
силы,  так и право денежного мешка,  если под свободой разуметь свободу
распоряжаться вещами, а не людьми, то мы получим ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВО -
в   этой   именно  политической  конструкции  указанные  выше  принципы
сходятся, уравновешивают друг друга, дополняют друг друга и согласуются
друг с другом.  Вся разница между историческими процессами разных стран
Запада сводится к тому,  по какой траектории и с какой стороны  та  или
другая  из  них  приближается  к  этой  "точке".  Во  Франции каждый из
указанных  принципов,  как  я  уже  говорил,  доводился  до   последней
крайности и именно поэтому исторический процесс реализуется там как ряд
гражданских войн. В Англии исторический процесс пошел иначе. Английская
аристократия  сумела  ограничить  себя  и  поставить целью своей борьбы
интересы не только свои "шкурные",  но  и  интересы  буржуазии  и  даже
крестьянства.   Именно   поэтому  созданный  ею  в  13  веке  парламент
существует по сей день и только один раз политическая борьба  в  Англии
достигла  стадии  гражданской  войны.  Если  не  считать  этого периода
(гражданской войны и  республики)  то  политический  процесс  в  Англии
развивался так сказать, по непрерывной кривой, в то вемя как во Франции
амплитуда  общественных  противоречий  становилась  периодически  столь
значительной,  что "кривая" становилась "ломаной". Такова "вся" разница
между  английским  и  французским  историческими  процессами.  В  обоих
случаях  в  основании  исторического  процесса  лежит  борьба  кроля  и
аристократии,  затем в эту борьбу "ввязывается" народившаяся буржуазия.
В  обоих  случаях  итогом  и  целью  этой  борьбы  становится  правовое
государство в том или ином его  виде.  Но  если  исторические  процессы
начинаются из сходных начал и приходят к сходным результатам, то отсюда
я считаю себя вправе заключить,  разница между ними  -  лишь  в  формах
реализации,  но  не  по  существу,  т.е.  разница  не качественная,  но
КОЛИЧЕСТВЕННАЯ.

 Посмотрим, имеем  ли  мы  право  сказать  тоже  самое  и   о   русском
историческом процессе,  т.е.  отнести Россию к западной цивилизации или
распространить последнюю на Россию.

 На первый взгляд исторический процесс в России начинается  из  тех  же
начал,  что и на Западе, однако обнаруживаем и принципиальные различия:
на западе не было непроходимой пропасти между аристократией и  королем,
как в России.  В соответствии с древнейшими германскими обычаями власть
короля отчасти наследственная отчасти избирательная. На протяжении всей
дальнейшей  истории  Запада можно наблюдать как общество вмешивается во
власть,  ограничивает власть и т.п.  при этом  юридические  формы  этих
процессов   могут   быть  в  зависимости  от  места  и  времени  самыми
разнообразными.  В России общество  только  в  начале  государственного
существования призвало власть,  затем эта власть существовала как некий
материальный факт,  пока сей факт -  род  Рюриковичей  -  не  прекратил
своего существования в силу опять-таки не политических,  а естественных
причин.

Казалось бы,  политическая невинность народа - пустяк,  некоторые  даже
видят  в  этом  достоинство  русской нации;  по крайней мере,  можно не
обратить внимания на этот нюанс или просто не заметить его,  - на  фоне
внешне  бурных  политических  событий  он и впрямь трудно различим.  Но
все-таки:  этот "нюанс" ни разу не был нарушен на  протяжении  600  лет
истории!  На  протяжении  всего  указанного периода русское общество ни
разу не "вмешалось" во власть в качестве  самодостаточной  политической
силы.  Но  если  общественная  черта сохраняется в самом чистом виде на
протяжении  столетий  при  самых  разных  внешних  обстоятельствах,  то
значит, заключаю я, это уже не "нюанс", а существенный признак.

 Дело представляется еще более серьезным,  если мы взглянем на эволюция
политической системы в России.  В самом начале Киевской Руси на  первый
взгляд  здесь  все  то же,  что и на Западе:  буйствует народное вече в
городах, "недееспособная" дружина то и дело попирает права "абсолютных"
князей,  на  политической  сцене  постоянно звучат голоса и чувствуется
влияние местной знати:  боярства,  землевладельцев, прочих сильных мира
того  и  т.д.  и  т.п.  Общество  может  выбирать князя,  призывать или
изгонять,  может даже посадить его в тюрьму;  были даже  один  или  два
случая  убийства  князя  в  ходе  политических волнений и т.п.,  словом
общество  по  видимости   формирует   власть.   Однако   этот   процесс
политического взаимодействия, синтеза остается без развития, не идет ни
в  ширь,  ни  в  глубь.  Власть  князя  и  власть   вече   не   столько
взаимодействуют, сколько теснят другу друга, сосуществуют, не производя
никакого органического единства и порядка собственного сосуществования.
Это  порождает  беспорядочные изменения в политической структуре:  если
князь лично силен, его власть может быть чуть ли не монархической, если
слаб  -  то  едва  ли  вовсе  никакой.  В  этой политической сутолоке и
протекает и ею исчерпывается вся политическая  история  Киевской  Руси.
Можно  было бы опять же не обратить внимания на политическое БЕЗОБРАЗИЕ
русских городов,  тем более, что тоже самое было свойственно и западным
средневековым  городам,  если  бы  не ТЕНДЕНЦИЯ,  которую порождало это
безобразие - та тенденция,  что суверенитет городов  и  веча  неизменно
падал  на протяжении всего киевского периода.  В конце концов татарским
игом он был раздавлен  вовсе.  С  другой  стороны,  суверенитет  князей
возрастал  и  именно  татарское  иго дало в руки князьям силу,  которая
позволила  им  решительно  возвысится  как  над  народом,  так  и   над
боярством;   эта  сила  -  татское  войско,  которым  князья  научились
манипулировать и использовать в своих целях. Таким образом механическое
противоборство  двух  сил:  суверенитета  вече  и  суверенитета  князя,
закончилась в пользу князя. Оставался еще суверенитет боярства, который
целиком исчерпывался правом перехода боярина от князя к князю, а так же
суверенитет удельных князей, который в большинстве случаев исчерпывался
их  политической  "строптивостью" и "гордыней".  Татарская сила в руках
московского князя решила исход и этой борьбы,  и с тем же  результатом:
полное  подавление  суверенитета  "аристократии" в пользу князя.  Таким
образом первоначальный  раскол  между  властью  и  обществом  привел  к
закономерному  результату  - АБСРОЛЮТНОМУ САМОЖЕРЖАВИЮ под политической
формой которого русское  общество  и  просуществовало  вторую  половину
исторического пути - до 20 века.

 Итак, на  Западе  история  начинает  с общественной борьбы,  в которой
отрицательным образом выражается общественное единство,  в России  -  с
общественного   раскола,   который   предопределил  анархический,  т.е.
антиобщественный характер борьбы.  На Западе  борьба  общественных  сил
нередко приводила к анархии в России она СВОДИЛАСЬ к анархии; на Западе
она завершается более или менее устойчивым СИНТЕЗАМ этих сил,  в России
эти  силы  последовательно  подавляются  и  все  завершается абсолютным
торжеством одной из них.  На  Западе  абсолютная  монархия  -  короткий
момент исторического развития, в России - норма политического бытия. Те
нюансы,  которые можно заметить уже в самом начале  исторического  пути
России  -  политическая  недееспособность  населения и "аристократии" -
подобно раковой  опухоли  разрастаются,  подавляют  всякую  возможность
спонтанного  общественного  развития и в конце концов становятся нормой
общественной жизни.

 Но если исторический процесс в России исходит из иных начал, нежели на
Западе  и  приводит к иным результатам,  нежели на Западе,  то отсюда я
заключаю,  что он не по  форме  только,  но  по  существу,  КАЧЕСТВЕННО
отличен  от  западного.  При  этом,  конечно,  траектории  западного  и
русского исторического развития могут  ПЕРСЕКАТЬСЯ,  т.е.  могут  иметь
место  чрезвычайно  схожие  или  даже тождественные формы политического
бытия в тот или иной отрезок времени,  однако ясно,  что это  -  только
формальное,  "мгновенное"  совпадение,  которое  ни  в  коем  случае не
означает СУЩЕСТВЕННОГО И ДОЛГОВРЕМЕННОГО сходства,  т.е. не ликвидирует
качественного отличия русской цивилизации от западной.

 Вот такими-то     "сиюминутными"     совпадениями     и     "озабочен"
Павлов-Сильванский.  Да,  говорит он,  в России ни один боярин не  стал
князем,  но это ничего не значит, так как и в Англии ни один аристократ
не  сравнялся  с  королем.  Однако  то,  что  в   Англии   политический
суверенитет аристократии выразился в иных формах,  нежели во Франции, в
то время как в России боярство вовсе не обладало никаким  суверенитетом
- этого он НЕ ЗАМЕЧАЕТ. У нас, продолжает но, не было узурпации, но это
ничего не значит,  так дробление власти все равно  произошло.  Он  даже
признает,  что  дробление это произошло совсем иным образом,  нежели на
Западе - там оно  шло  в  глубь,  т.е.  общество  в  лице  аристократии
узурпировало власть,  в то время как у нас оно шло вширь,  т.е.  власть
дробилась между  князьями  в  совершенной,  так  сказать,  общественной
изоляции - но то,  что этот ИНОЙ ПУТЬ,  иной ИСТОРИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС может
КОЕ-ЧТО значить - об этом он не задумывается,  вернее, по его мнению он
НИЧЕГО не значит:

 "... эти   мелкие   уделы  и  вотчины  княжат  дают  полное  основание
определять наш удельный порядок,  не взирая на  различие  исторического
процесса,  как строй одной природы, одного типа, одного рода с порядком
феодальным." (97)

 Следующая цитата -  читатель  должен  быть  внимателен!  -  показывает
насколько   вообще   ложна   ткань  аргументации  Павлова-Сильванского,
насколько в ней, так сказать все перевернуто вверх дном:

 "Исторический процесс раздробления верховной власти в Удельной Руси...
существенно отличается от того же процесса во Франции и в Германии,  но
только  процесс  ИСТОРИЧЕСКИЙ,  во  всей  своеобразности   исторических
событий:  княжеских разделов, с одной стороны, и захвата власти графами
с другой.  Процесс же ЭВОЛЮЦИОННЫЙ был весьма сходен у нас и во Франции
будучи   следствием   одинаковых  материальных  условий  развития.  При
сравнительном изучении эволюции,  перехода от одного строя  к  другому,
узел вопроса завязан в условиях, вызвавших перерождение старого порядка
в новый, а не в исторических событиях этого перерождения. Весь вопрос в
том,  как  созрел  плод  нового строя во чреве старого,  а не в том как
протекали роды." (97)

 Появившийся на свет "плод" очень даже "зависит" от того, как протекали
роды,  с другой стороны, процесс рождения очень даже "зависит" от того,
ЧТО рождается,  что там созрело "во чреве" старого  строя.  Вообще  это
очень   неудачная   мысль   разрывать  фазы  органического  процесса  и
противопоставлять процессы зарождения и  созревания  процессу  рождения
как существенное - несущественному. Впрочем, не это главное.

 Поначалу я склонен был думать,  что ошибка Павлова-Сильванского в том,
что он видит точку пересечения русской и западной траекторий  развития,
но не видит,  что это развитие протекает по РАЗНЫМ кривым,  т.е. что он
"мгновенное" совпадение каких-то исторических форм в России и на Западе
принимает за признак "вечного",  т.е. качественного тождества русской и
западной  цивилизаций.  Теперь   же   я   вижу,   что   это   не   так.
Павлов-Сильванский  ошибается  ИНАЧЕ.  Он  исследует  мгновенные  формы
русского и западного феодализма и отмечает черты их сходства.  Но он не
ослеплен  этим  сходством,  как  добросовестный  историк он видит так и
значительные черты различия.  То есть даже там,  где русская траектория
развития максимально приближается к западной,  она именно ПРИБЛИЖАЕТСЯ,
но не ПЕРЕСЕКАЕТСЯ с последней,  т.е. она ОТЛИЧАЕТСЯ от западной даже и
в  тех точках,  в которых наиболее "ПОХОЖА" на нее.  Собственно говоря,
именно это и ТОЛЬКО  ЭТО  показывает  и  доказывает  Павлов-Сильванский
своими рассуждениями.  Казалось бы,  он должен теперь сделать последний
шаг:  он должен доказать и показать,  что черты  сходства  СУЩЕСТВЕННЫ,
т.е.  определяют КАЧЕСТВО цивилизации, в то время как черты различия НЕ
СУЩЕСТВЕННЫ,  ничего  не  определяют,  и  выражают   лишь   своеобразие
исторического пути развития, но никак ни какой-то ОСОБЫЙ путь. И вот мы
видим,  что как раз этого-то,  ГЛАВНОГО шага он НЕ  ДЕЛАЕТ,  но  просто
ОБЪЯВЛЯЕТ,   что  и  материальные  условия  общественного  развития  (о
которых,  вообще-то,  в его работе нет ни слова),  и его эволюция, т.е.
общая  направленность  у  нас и на Западе "весьма сходны";  неважно как
происходил  процесс,  важно  что  результат  один  и  тот  же.  -   Но,
спрашивается,  почему результат-то один и тот же? Ведь как раз это-то и
надо было доказать!

 Если бы  не  нормандское  завоевание,  говорит  Павлов-Сильванский,  в
Англии  произошло бы тоже раздробление власти,  что и во Франции,  т.е.
аристократия так же,  как и во Франции  узурпировала  бы  власть.  (98)
Положим,  что так.  Ну,  так тем более:  во Франции раздробление власти
произошло,  в Германии - произошло (хотя и в меньшей степени), в Англии
-  "назревало",  но  было  пресечено  внешним завоеванием.  В России же
"политическое раздробление тоже назревало", и не было никакого внешнего
завоевания,  но  никакого  действительного раздробления,  т.е.  никакой
узурпации  ВСЕ-ТАКИ  НЕ  ПРОИЗОШЛО!  Вот  к  какому  сопоставлению  нас
подводит   сам   же   Павлов-Сильванский.  Как  же  после  этого  можно
утверждать,  что "эволюционный процесс" у нас  и  во  Франции  протекал
одинаково,  -  как  можно  это  утверждать  если  очевидно,  что  у нас
просто-напросто НЕ ПРОИСХОДИЛО того, что происходило во Франции?

Почему же у нас, в отличие от Франции, не произошло узурпации и что это
означает?  Почему  в  России не получился "тот же результат",  что и на
Западе? Не правда ли он должен ответить на это им же самим поставленный
вопрос? И только ответив на него, он обоснует свою теорию?

Павлов-Сильванский, однако,  прямо  не ставит этот вопрос и не отвечает
на него,  но  скользит  куда-то  в  сторону.  Он  начинает  говорить  о
натуральном    характере    средневековой    экономики,   экономической
независимости "самодовлеющих хозяйственных мирков",  о  "географической
разрозненности  различных  местностей"  и о том,  что это все послужило
основой и привело к узурпации графами государственной власти на Западе.
Затем он продолжает:

 "В Удельной  Руси мы находим те же самые основные условия раздробления
государственной  власти...  1)  географическую   разрозненность...   2)
хозяйственную разрозненность..." различных местностей.
 "Эта-то обособленность отдельных населенных округов,  - продолжает  он
далее,  -  ...и  была  у  нас,  так же как на западе,  главною причиною
раздробления власти."

 Очень хорошо,  но  почему  же,  несмотря  на  это  очевидное  сходство
материальных  условий  феодализма,  раздробление  власти  и  территории
произошло у нас совсем НЕ ТАК,  как на западе?  А именно:  раздробления
власти не произошло ВОВСЕ; каждый князь был удельным господином, но был
им по праву  родства,  а  не  потому,  что  захватил,  узурпировал  или
разделил с кем-то господство.  Как и раньше,  в киевский период, власть
не принадлежала ни одному из князей в отдельности,  но ИМ ВСЕМ и именно
поэтому  -  каждому  в  отдельности.  Власть  не  узурпировалась  и  не
дробилась,  а  скорее,  так  сказать,  размножалась:  она  была   неким
неделимым  достоянием,  которым  наделялся  каждый  князь в полной мере
(насколько он потому умел реализовать этот свой "природный" суверенитет
-  это  уже было уже делом обстоятельств).  Так было в киевский период,
так  продолжалось  и  в  удельный  период.   Что   касается   дробления
территорий,    то   оно   произошло,   действительно,   сообразуясь   с
географическими и экономическими факторами - что естественно - но НЕ  В
СЛЕДСТВИЕ  этих факторов - вот в чем дело.  Иными словами,  та или иная
область становилась независимой не  вследствие  своей  экономической  и
географической  самостоятельности,  не вследствие местного сепаратизма,
но вследствие раздела земли между князьями - братьями после  смерти  их
отца,  т.е.  потому  что  становилась  наследственной  долей  одного из
князей. Спрашивается, какой же смысл приписывать задним числом какое-то
политическое  значение  материальным условиям,  если в реальной истории
эти условия не получили НИКАКОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО  выражения  и  значения?
Иначе  говоря,  какой смысл рассуждать о географической и экономической
независимости местных "мирков",  если НИ ОДИН из подобных мирков так  и
не   обрел   САМ   ПО   СЕБЕ,  вследствие  лишь  своих  внутренних  сил
политического  суверенитета,  не  стал  независимым?  -  Ко  всем  этим
вопросам нас подводит опять-таки сам же Павлов-Сильванский:

 "Процесс исторический этого дробления власти был,  как я говорил выше,
неодинаков у нас  и  на  западе.  События  были  у  нас  не  похожи  на
западные...  там  быстрое крушение государства и раздробление власти на
основе узурпации,  у нас  -  постепенное  дробление  власти  на  основе
семейных княжеских разделов".(100-101)

 Как видим,  Павлов-Сильванский  вот уже вторично указывает на различие
исторических процессов в России и на Западе.  Сейчас то, кажется, он уж
должен   объяснить   смысл   и   значение  этого  различия?  Должен,  и
"объясняет". Следующим образом:

 "Но существо процесса с точки зрения не исторической,  а эволюционной,
то же самое: дробление власти и слияние ее с землевладением. Он вызвано
было теми же условиями,  что и на западе:  разрозненностью страны..." и
т.д. (101)

 Но разве  исторические  явления  не  выражают,  никак не "намекают" на
"существо  процесса"?  Каким  образом  можно  утверждать,  что   власть
"слилась"  с землевладением,  если князь обладал властью не потому и не
вследствие  того,  что  становился  землевладельцем,  но  потому,   что
принадлежал  княжескому  роду?  Земля  была  для  него  лишь  средством
"кормления",  а не фактором его политического бытия и как землевладелец
он  так  же  мало  был  феодалом,  как  и например,  позднейший помещик
(впрочем,  с т.зр.  советский историографии и  помещики  19  века  были
феодалами,  но  с  советской  науки  какой  спрос...).  Что  же  это за
"слияние" власти и землевладения,  если ни один землевладелец так и  не
стал  властителем,  т.е.  не  "слился"  с властью?  Каким образом можно
говорить о "дроблении" власти, если ни один боярин не стал князем, т.е.
ни одному простому смертному так и не удалось ее "раздробить"?  Ни один
боярин,  говорит Павлов-Сильванский,  не стал государем,  но зато  наши
князья  максимально  приблизились  к западным боярам.  Но почему же эта
граница между князьями и боярами так и не была перейдена?!

  На последний вопрос Павлов-Сильванский отвечает  в  том  смысле,  что
если  на  Западе  род Каролингов быстро угас,  то у нас семья Всеволода
Большое Гнездо "быстро разрослась в  многочисленное  княжеское  племя".
Члены  этого  княжеского  племени  постепенно  освоили  главенство  над
местными разрозненными мирками.  И если у нас ни один  боярин  не  стал
князем,  зато  многие  мелкие  княжата  стали  "почти"  боярами.  Иными
словами,  если закончить мысль  Сильванского,  князей  было  достаточно
много,  чтоб "хватило" всей земле русской и каждый новоиспеченный князь
являлся как раз там и  тогда,  где  и  когда  возникала  потребность  в
суверенном владетеле, поэтому местным боярам не пришлось утруждать себя
узурпацией  чего-либо.  Если  довести  мысль  Сильванского   до   этого
логического конца, то сразу становится ясной ее пустота.

 При всем  сходстве  русского и западного средневековья,  мы совершенно
ясно,  наблюдаем в русском "феодализме" продолжение той ситуации, когда
власть отделена от землевладения и от земли (народа) вообще,  ситуации,
которая сложилась еще при Рюрике.  И никакие перевороты в  экономике  и
политической   жизни   ее   не  изменили!  Княжеские  разделы,  говорит
Павлов-Сильванский,  произвели у  нас  то  же  самое  действие,  что  и
узурпация на Западе.  Пусть так, но еще и еще раз спрашиваю: почему при
столь  значительных  местных  различиях,  при   том,   что   сепаратизм
территорий   лежал  в  основе  феодализации,  как  нас  в  том  уверяет
Сильванский, почему же так и не возникло ни одной территории без князя,
вернее СО СВОИМ князем,  т.е.  ПОДЛИННО суверенной территории? Ведь все
тому  благоприятствовало:  князья  сравнялись  с  боярами;   отсутствие
сильного  центра,  разнообразие  местных условий и т.д.,  - почему,  не
смотря на все это,  ни одна территория  самостоятельно  не  отделилась,
политически   не   самоопределилась,   если   именно   это,  по  мнению
Сильванского должно было произойти?

Замечательно, что история и в  этом  вопросе  сделала  свои  обобщения,
причем позаботилась и о чистоте эксперимента.  Если на северо-востоке в
удельный период род Рюриковичей продолжал существовать и даже дал земле
русской несколько сильных князей, то на Украине и в Белоруссии было все
иначе:  там Рюриковичи слабли, мельчали и в конце концов исчезли вовсе.
Казалось бы уж в этих-то случаях,  когда власть князей пала сама собой,
население,  пресловутая "местная знать" должна была наконец пробудиться
и взять власть,  точнее,  хотя бы удержать ее,  раз уж та сама падала в
руки?  Но чуда не случилось: все произошло как всегда. То есть никакого
пробуждения не произошло;  князья явились, но явились, как и во времена
Рюрика, ИЗ-ВНЕ - из Литвы...

Итак, никакой не сепаратизм "местной знати",  не местные  различия,  не
"дробление" и "слияние",  а 1) политическая недееспособность территорий
и,  2) родовая замкнутость  власти  -  вот  эти  факторы  и  определяли
развитие  всей  политической системы средневековой Руси.  И факторы эти
определяли  тенденцию  к  абсолютному  самодержавию,  а  никак   не   к
феодальной  договорной  системе,  как  это  было  на  Западе.  При этом
единственным препятствием к  самодержавию  был  родовой  порядок,  т.е.
"природный"  суверенитет  князей.  Поэтому  не  только  не  происходило
никакой узурпации власти обществом или отдельными его  представителями,
политическая    система    должна   была   эволюционировать   в   ПРЯМО
ПРОТИТВОПОЛОЖНОМ направлении: подавлены должны быть ДАЖЕ и политические
права  князей  (что  уж  там  говорить  о  боярстве!)  в  пользу одного
самодержца.  Эта-то  эволюция  и  происходила   на   протяжении   всего
средневековья.  Таким  образом,  при всем сходстве русского и западного
средневековья,  у нас происходило нечто прямо противоположное тому, что
имело место на Западе - там формировалась система МНОГОВЛАСТЬЯ, у нас -
ЕДИНОВЛАСТЬЯ. Там политическая система формировалась в недрах общества,
у  нас  -  в  пределах  рода  Рюриковичей.  Там  родовые отношения были
преодолены еще в незапамятные времена,  у нас они пребывали  на  стадии
разложения,   и  в  этом-то  разложении  как  раз  и  заключалась  суть
политического процесса.  Словом,  если оставим в  стороне  исторические
формы  и  задумаемся над сутью процессов,  то придем к выводу,  что при
всем внешнем сходстве Россия и Запад  двигались  разными  историческими
путями.

 В заключение §28 Павлов-Сильванский делает уже и явный промах:

 "Мне могут  сказать,  что  как  бы  ни  были  похожи  наши  княжата на
западных...  сеньоров,  они отличаются  тем,  что  права  их  опираются
всецело  на  наследственное  преемство  власти.  Но это отличие мнимое.
Западные князья и графы...  точно так же как и наши княжата, основывают
свои права на наследственности..." (101)

 Вот тебе  раз!  Да  разве  дело в наследственности прав,  как таковой?
Говорили,  говорили о дроблении и узурпации власти,  а оказывается, что
этого-то дробления власти НА ЗАПАДЕ,  в отличие от России Сильванский и
не заметил!  Если на Западе власть каролингов была узурпирована графами
и  ПОТОМ  передавалась ими по наследству потомкам,  то в России КАК РАЗ
ЭТОГО и не произошло:  власть Рюриковичей никем не была узурпирована  и
передавалась  по  наследству ТОЛЬКО среди Рюриковичей.  То есть если на
Западе власть стала функцией географических,  экономических, социальных
факторов,  то в России она осталась всецело родовым институтом, который
не смогли сломать никакие объективные факторы.  И если власть на Западе
передавалась  по  наследству  среди МНОГИХ родов,  т.е.  там было МНОГО
властвующих родов (во Франции - десятка полтора) то у  нас  был  ТОЛЬКО
ОДИН род - Рюриковичей.  - Вот в чем суть дела,  а не в том, что власть
передавалась в обоих случаях по наследству.

 Итак, Павлов-Сильванский, в отличие от слеповатых советских историков,
которые  попросту  "не  замечают"  "нюансов"  политической  системы как
Киевской,  так и Удельной Руси эти самые нюансы видит, неоднократно нам
на  них указывает.  Но его задачей было показать,  что эти самые нюансы
или особенности  не  составляют  какого-то  особого  качества  русского
общества в средневековый период.  И вот,  мы должны констатировать, что
этой задачи он не выполнил.  Так например, сложную и серьезную проблему
подвижности  он  свел  просто  к  тому,  что школа Соловьева - Милюкова
соответствующее явление,  якобы, преувеличила и если избавиться от этих
преувеличений, то все станет на свои места. Что это значит? Это значит,
что  Павлов-Сильванский  рассматривает  Русь  и   Запад   как   явления
качественно  однородные  -  тогда конечно,  все сводится количественным
манипуляциям - ими он и занимается.  Уже здесь, в этом вопросе мы видим
таким образом, что Павлов-Сильванский фактически стоит на точке зрения,
которую ЕЩЕ  ДОЛЖЕН  БЫЛ  доказать,  он  судит  с  еще  не  построенной
"колокольни".  Вернее,  "колокольня"  эта сложилась у него в голове как
нечто само собой очевидное,  -  это  мнение,  которое  разделяли  тогда
большинство  "прогрессивной" интеллигенции и которое в русском обществе
сложилось еще в эпоху Петра.  Сильванский должен был обосновать его нам
"научно",  но  взявшись  за  эту  задачу он,  по сути,  поставил телегу
впереди лошади.  Указанное убеждение в одинаковом характере западного и
русского  средневековья  явилось  у  него  основой и критерием всех его
рассуждений,  он  интерпретирует  историю   в   соответствии   с   этим
убеждением,  но не ДОКАЗЫВАЕТ его истинность на основании исторического
материала.

 Еще более это заметно в разобранном только что вопросе о  политической
роли  боярства.  Здесь уже нет места для тумана с "преувеличениями" или
"преуменьшениями"  ибо  сам  характер  вопроса   не   допускает   здесь
количественных оценок.  НИ ОДИН князь не стал боярином,  НИ ОДИН боярин
не стал князем.  Политический суверенитет был слит с родом Рюриковичей,
а   не   с  землевладением.  Ни  дробления  власти,  ни  ее  слияния  с
землевладением не произошло - таковы "нюансы" русской истории,  которые
никак невозможно сгладить,  затушевать...  Впрочем,  почему невозможно?
Кривое невозможно выдать за прямое,  но они могут бесконечно сближаться
между   собой   или  даже  пересекаться,  т.е.  могут  возникать  точки
тождества.  С другой стороны,  что еще и остается делать  Сильванскому,
как не сглаживать и затушевывать?  Мелкие князья (княжата), говорит он,
стали ПОЧТИ боярами.  И я с ним соглашаюсь,  однако никуда не деться от
этого  досадного ПОЧТИ,  КОТОРОЕ ИМЕННО И ОЗНАЧАЕТ КАЧЕСТВЕЕНОЕ отличие
русской  политической  системы  от  западной.   То   есть   сближать-то
"аналогичные" явления можно, но невозможно стереть КАЧЕСТВЕННУЮ разницу
между ними,  невозможно прямое выдать за кривое как бы  они  иногда  не
сближались между собой.  В конце концов, Павлов-Сильванский бросает это
занятие и,  как бы махнув рукой,  ПРОСТО заявляет, что-де каковы бы там
ни были отличия, "... существо процесса с точки зрения не исторической,
а  эволюционной,  то  же  самое:  дробление  власти  и  слияние  ее   с
землевладением",  т.е.  хотя оно вроде бы и кривое,  но тем не менее...
прямое!  Таким образом совершенно ясно,  что Сильванский не  доказывает
фактами  свою  теорию,  но  подгоняется  факты под готовую теорию.  Как
добросовестный историк он не может не видеть различия, не вписывающиеся
в   его  конструкцию,  поэтому  он  эти  различия  сводит  к  некоторой
бесконечно малой величине - в этом вся суть его аргументации.

                         ДОГОВОРНЫЕ ОТНОШЕНИЯ

Суть вопросов, разобранных выше, сводится к весьма простой "вещи": если
на Западе феодализм - это либо множество суверенных собственников,  как
во Франции,  либо  система  разделения  власти  между  аристократией  и
королем,  как в Англии, то в России в средние века не возникло ни того,
ни другого явления - ни разделения власти,  ни ее дробления и узурпации
собственниками.  Князья  так  и  не стали подлинными собственниками,  а
собственники так и не обрели полноценного суверенитета.  - В этой части
вопроса, таким образом, как будто все ясно.

 Следуем далее.  Множество собственников - это еще не общество.  Что бы
последнее  ВОЗНИКЛО,  необходимо,  чтоб  между  элементами   указанного
множества  возникла  какая-то  общая  -  ОБЩЕСТВЕННАЯ - связь.  Таковой
связью в условиях феодализма становится феодальный договор и вассальная
иерархия. Таким образом мы выходим на второй круг вопросов, связанных с
названными явлениями.

 Прочтите историю  древней  Руси  и  вы  найдете   множество   примеров
договорных отношений:  князья "рядятся" с вечем, между собой, с боярами
и т.д.  - т.е. происходит "все то же", что и на Западе. Однако нетрудно
уловить и различия, причем весьма существенные.

 В феодальном   договоре   присутствуют  два  момента:  политический  и
экономический.  Суть его в следующем:  некто (будущий вассал)  признает
себя  человеком господина,  т.е.  отказывается от своего суверенитета в
пользу этого господина, взамен этой жертвы он получает феод - земельные
владения или какой-либо объект,  приносящий доход.  И вот по тому какое
развитие получили в договоре оба этих  момента  мы  без  труда  угадаем
какое  значение  имели  для  западного общества указанные отношения.  А
именно. С одной стороны, ясно, что договора между крупнейшими сеньорами
носили  по  преимуществу  политический характер,  ибо что-либо отнять у
такого сеньора было не так-то просто.  Поэтому и акт инвеституры,  т.е.
введение  во  владения,  дарования владений был чисто условным.  Сеньор
просто продолжал владеть тем же чем и  владел  и  лишь  признавал  свою
политическую  зависимость от своего господина.  Налицо,  таким образом,
уже политические отношения под формой экономических.  Далее, английская
Великая хартия вольностей носит уже и вовсе чисто политический характер
- характер конституции.  И тем не менее и по форме и по существу -  это
феодальный договор. С другой же стороны, даже крестьянин мог получить в
феод от своего господина пчелиный улей,  какую-нибудь постройку и т.п.,
- ясно,  что в этом случае из феодального договора политический момент,
наоборот,  вовсе  исчезал  и  договор   превращался   в   нечто   вроде
современного договора об аренде,  т.е. все его содержание исчерпывалось
сугубо экономическими отношениями.

 Таким образом видим,  что с одной стороны, феодальный договор дорастал
до  характера  и  значения конституции,  с другой же стороны становился
сугубо   экономическим   инструментом,   проникшим   даже   в    мелкие
хозяйственные   отношения.   Отсюда   ясно,  что  договорные  отношения
охватывали собою все средневековой общество,  договор был одной из  сил
ФОРМИРУЮЩЕЙ общество.  Выше я назвал феодализм обществом собственников.
Однако  эта  собственность  носит  преимущественно  условный  характер:
феодал владел феодом при условии несения службы господину,  т.е. он был
своего рода арендатором,  нежели  собственником  в  буквальном  смысле.
Более   того,  по  мере  развития  феодализма,  число  землевладельцев,
владеющих своей землей  на  правах  полной  собственности  уменьшалось.
Всякий мелкий феодал,  рыцарь, тем более крестьянин, собственник такого
то участка земли,  должны были найти господина и стать в зависимость от
него,  т.е.  вручить  ему,  так  сказать,  свой  суверенитет,  а взамен
получить от него "свою же" землю.  Смысл  этого  акта  в  экономическом
отношении сугубо условен: вассал как бы передавал господину свою землю,
и ее же как бы получал обратно.  Единственное,  что в  результате  этой
операции  ДЕЙСТВИТЕЛЬНО менялось,  так это политический статус вассала:
раньше   он   был   свободным   собственником,   единицей   не   только
экономической,  но и политической,  хотя бы и ничтожно малой, теперь он
входил  в  зависимость  от  господина  и  тем  самым   утрачивал   свой
политический  суверенитет.  Таким образом происходило расщепление права
частной  собственности   на   сугубо   экономическую   и   политическую
составляющие. Посредством этого-то расщепления договор связывал воедино
вассала и сеньора,  образовывал между ними взаимную  зависимость,  т.е.
общественную  связь.  И эта связь пронизывала насквозь все общество.  В
идеале верховным собственником всей земли считался король. Он передавал
ту  или  иную  часть  своих  владений на условиях несения службы,  т.е.
политического подчинения,  герцогам  и  графам.  Последние  на  тех  же
условиях  частично  передавали  свои  владения маркизам и баронам,  эти
последние - мелкому рыцарству.  Таким образом  образовывалась  иерархия
или  пирамида  политических  и  экономических суверенитетов так,  что в
основании  ее  формировался  класс  мелких  собственников,  которые  не
обладали   уже   никаким   политическим  суверенитетом,  но  были  лишь
хозяйственными, экономическими единицами, на вершине пирамиды - король,
который  уже  не  был  экономической единицей,  но был величиной сугубо
политической,  т.е.  обладал исключительно политическим  суверенитетом.
Конечно  в  действительности  такая  пирамида никогда не выстраивалась,
точнее не  достраивалась:  король  нередко  оказывался  экономически  и
политически слабее своих вассалов; с другой стороны, свобода заключения
договора подразумевает  так  же  свободу  его  нарушить,  т.е.  вассалы
выходили  из  подчинения сеньорам,  анархия разъедала,  разваливала эту
пирамиду как по вертикали,  так и по горизонтали.  Но  в  то  же  время
анархия  ее и порождала:  там где сила непосредственно порождала право,
там общество если  вообще  может  существовать,  то  только  на  основе
добровольного  отказа  субъекта  от  своего  суверенитета  за известное
вознаграждение, разумеется. Отсюда - договор, расщепление экономических
и политических суверенитетов, их иерархия. т.е. пресловутая пирамида.

 Кстати сказать,  с  этой  точки  зрения  несложно понять в чем состоял
переход   от   феодального   порядка    к    буржуазному.    Достаточно
консолидировать все эти бесконечные договора вассалов и сеньоров в ОДИН
ДОГОВОР (конституцию) нации с королем,  которым бы  весь  экономический
суверенитет (частная собственность и экономическая свобода) передавался
частным лицам,  а весь политический  суверенитет  этих  частных  лиц  -
королю,  -  и  мы  получим  главный  принцип,  главную идею,  лежащую в
основании всех буржуазных конституций.

Итак, собственность при феодализме существовала  не  как  то  или  это,
принадлежащее тому или этому,  она существовала как ОБЩЕСТВЕННАЯ СВЯЗЬ,
соединяющая  сеньора  и  вассала,  она  была  не  просто   движимым   и
недвижимым,  но подлинным ФУНДАМЕНТОМ общества.  Юридическим выражением
этого фундамента и этой связи служил договор.  И с течением времени это
значение  договора  отнюдь  не  упало:  в  преобразованном виде он стал
фундаментом буржуазного общества.

 А какова же судьба договора в России?  В киевский период  неоднократно
видим,  как князья заключают договор с вечем. Однако с течением времени
самостоятельность городов и вече падает. Наконец, история присоединения
Новгорода  и  Пскова  показывает  с  каким призрением московские князья
растоптали всякую мысль о договорных отношениях с городами  и  с  каким
смирением  жители этих городов расстались со своими древними свободами.
То же самое произошло и с суверенитетом бояр  и  князей:  те  и  другие
наконец стали РАБАМИ московского царя и ни о каких договорах между ними
и царем не могло быть и речи.  На этом и закончилась история договорных
отношений  в  России.  Отсюда  ясно,  что договор в России при всей его
внешней похожести на западный имел  совсем  другое  значение  и  смысл,
нежели на Западе.

 Не удивительно  поэтому,  что  сам механизм договора,  его юридические
формы,  были на Западе куда более развиты,  чем у  нас.  На  Западе  он
представляет   собой   строго   регламентированную   систему   прав   и
обязанностей,  простирающейся вплоть до  мелочей.  В  России  он  имеет
скорее  характер личной клятвы без особого внимания к деталям.  Нередко
эти  клятвы  вымогались  насилием  (и  потом  нарушались   при   первой
возможности), так что в целом при всей похожести, некоторые подробности
западных договоров таковы,  что заставляют думать, что западный договор
был  чем-то  совсем  другим,  нежели  русский.  Не  мог  русский боярин
выговаривать строго определенное время службы:  от сих до сих, далее ни
шагу,  ибо  не  оговорено  договором  и  т.п.  Связь  между боярством и
князьями была с одной стороны более поверхностной,  чем  на  Западе,  с
другой  - более глубокой,  во всяком случае она была настолько широкой,
что не могла  уместиться  в  какие-то  формальные  договоренности.  Вся
"карьера"  боярина строилась на службе князю,  на близости к князю,  на
доверенности со стороны князя и т.п.  Первая мечта  всякого  боярина  -
быть  как  можно  ближе  к  князю,  оттеснив  своих соперников.  В этом
протекала вся жизнь,  вокруг этого и по поводу этого ломались  копья  и
лилась  кровь.  - Какой уж тут договор на западный манер!  Даже если он
имел место,  то мог ли играть ту же роль,  что и на Западе?  На  Западе
политическая  конструкция  строится как система равновесия политических
сил - это-то равновесие и достигается посредством договора;  в России -
как система абсолютного неравновесия,  когда все силы стремились в одну
точку,  концентрировались в одной точке, тем самым абсолютизировали эту
точку.  На Западе торжествовал обмен:  ты мне - это, я тебе - то и этим
все дела исчерпывались. В России дела к ОБМЕНУ никогда не сводились. Не
существовало   ГРАНИ   между  частными  достояниями  (экономическими  и
политическими)  либо  эта  грань  постоянно  нарушалась,   размывалась.
Поэтому обменивалось не то - на это, но ВСЕ - НА ВСЕ (по крайней мере в
тенденции).  Боярин не оказывал услуги князю в  строго  определенном  и
заранее  оговоренном  объеме,  как  на  Западе,  он ему служил "верой и
правдой",  а в обмен "кормился" со всего,  чем владел  князь.  Подобные
отношения  уже  нельзя  втиснуть в формальные рамки,  нельзя привести в
равновесную систему, вообще нельзя формализовать, выразить рационально.
Таким  образом  договор  наполнялся содержанием,  которое разрушало его
форму и в конце концов эта форма рухнула.

 Вся суть дела в том,  что русский  боярин  по  своей  экономической  и
политической  сути  так и остался,  как мы уже говорили,  ДРУЖИННИКОМ и
именно поэтому так и не сделался феодалом.  Поэтому,  в свою очередь, и
отношения  между  ним  и  князем не стали подлинно договорными,  как на
Западе.

 Историки согласны в том, что русская дружина похожа на германскую. Что
же такое дружинник в отношении к князю?

 "Дружинники тесно  связаны  со своим князем,  потому что они связаны с
ним не только нравственно, клятвою верности и службы, но и материально,
хозяйственным  сожительством  с князем...  Дружинники принадлежат к его
дому,  к  его  очагу  не  только  отвлеченно,  но   и   реально;   они,
действительно,  живут  в  ограде  его  дома  и греются и питаются у его
очага." (104)

 Таким образом,  с одной стороны,  мы видим,  что князь и дружина - это
свободный союз свободных людей - воинов.  Однако этот союз МНОЛИТНЫЙ; в
политическом и экономическом смысле  это  -  одно  целое,  как  того  и
требует  военный  быт.  Таким  образом,  с одной стороны,  раз это союз
свободных людей - он предполагает какие-то договорные  отношения  между
этими людьми,  но с другой стороны, поскольку этот союз - единое целое,
постольку  договорные   отношения   его   членов   остаются   в   самой
первоначальное,   неразвитой  форме:  это  с  одной  стороны  -  клятва
верности, с другой - приобщение ко всем тем выгодам, которые доставляет
воинское братство и военное счастье.  С одной стороны, дружинники стоят
насмерть за своего князя, с другой - князь делится с ними последним. На
карту  здесь ставится сама жизнь,  перед нами военное братство в полном
смысле этих слов,  а никак ни армия наемников,  ни собрание акционеров.
Эти братские отношения не могут быть формализованы,  систематизированы,
дифференцированы и т.п.,  следовательно, не могут быть выражены в форме
договора  в прямом смысле этого слова.  Соответственно и договор в этом
случае только еще  возникает,  но  еще  не  может  иметь  объективного,
юридического   значения,   т.е.   значения   ИНСТРУМНЕТА  общественных,
экономических в частности, отношений.

 Ситуация меняется,  когда  дружинник  получает  от   князя   земельное
владение,  становится собственником этого владения, связывает с ним всю
свою последующую жизнь.  В обмен на это владение дружинник  обязывается
оказывать  князю  те  или иные услуги,  служить ему.  Если этот процесс
разложения дружины и превращения ее  в  феодальное  войско  доходит  до
конца,  то  и  отношение  между  князем  и  бывшим дружинником - теперь
феодалом,  совершенно меняются как  по  форме,  так  и  по  содержанию.
Во-первых,  князь  и  дружинник материально существуют как независимые,
свободные собственники;  единство военного материального быта полностью
разрушено,  отныне  между  князем и дружинником может происходить ОБМЕН
собственностью,  но   никак   не   нераздельное   совместное   владение
собственностью,   как   это  и  было  в  рамках  дружины.  В  обмен  на
собственность дружинник  может  предложить  князю  свои  личные  услуги
воина,  советника и т.п. Но поскольку материальные отношения между ними
обрели характер частнособственнических, постольку и обмен собственности
на  услуги  обретает точно такой же характер:  место воинского братство
заступает строгий взвешенный расчет: я тебе - то, взамен ты мне - это и
т.п.   Обмен   получает   законченную   юридическую  форму,  становится
документом, регламентирующим все отношения князя и дружинников.

 Итак, дружина есть братство свободных воинов,  феодальное войско  есть
корпорация  частных собственников.  Дружинники ставят на кон саму жизнь
без излишних формальностей, у феодалов все взвешено все имеет свою цену
и "просто так" вассал шагу не ступит.  У дружинников договор - взаимные
клятвы в верности,  у феодалов - юридический документ,  в котором четко
отражены  права и обязанности сеньора и вассала и т.п.  - Все эти черты
историки находят в европейских договорных  отношений.  Спрашивается,  а
как  и  в  какую  сторону развились у нас "аналогичные" отношения между
князем и боярином?

 Именно на этот вопрос прежде всего должен был ответить Сильванский. Но
отвечает совсем на другой, правда не по своей вине.

 Историк Чичерин,   основываясь   на   известном   положении  княжеских
договоров "а боярам и слугам межи  нас  (князей)  вольным  воля"  делал
отсюда  вывод  о  подвижности  боярского  сословия  у  нас в противовес
оседлости западных феодалов.  Сильванский легко разбивает  это  мнение,
показывая,   что   переходы   феодалов   от  сеньора  к  сеньору  имели
значительное  место  и  на  Западе  и  таким  образом   очередной   раз
опрокидывает   очередное   заблуждение  об  особом  характере  русского
средневековья:

 "Западные вассалы были такими же вольными слугами, как и наши бояре. И
все  это позволяет сблизить боярскую службу с вассальством до признания
тожества их..." (107)

 Однако Сильванский напрасно радуется:  победу он одерживает  мнимую  -
благодаря тому лишь, что Чичерин делает неверный ход.

 Вопрос о  подвижности  имеет  принципиальное  значение  по отношению к
низшим    общественным    производительным    классам,     составляющим
экономический фундамент общества.  Если подвижность в этой общественной
среде  поставлена  под  сомнение   и   нет   оснований   придавать   ей
принципиального  значения,  то  вопрос о подвижности боярства тем более
теряет это значение. В конце концов боярин - воин, он мог служить "семи
королям" и пол жизни провести в седле и военных походах, - какая уж тут
оседлость!  Если  же  есть  основания   утверждать,   что   подвижность
крестьянства  была  таковой,  что  предопределила  особый путь развития
русского  общества,  то  тогда  в  среде  боярства  мы  должны   искать
ПОЛИТИЧЕСКИХ  следствий  этой подвижности.  Вот об этих то политических
следствиях и должна идти речь,

а не о том "прочны" или "не  прочны"  были  отношения  между  князем  и
боярином.

 Выше я  уже  предположил  каковы должны быть эти следствия.  А именно,
низкая  рентабельность  земли  и  подвижность   трудящегося   населения
обесценивали землю, лишали экономической силы землевладельческий класс,
а главное, производили то действие, что источником доходов этого класса
становился   народ,  а  не  земля  и  не  землевладение.  Следовательно
фундаментом  этого  дохода  должна  быть  власть  политическая,  а   не
экономическая.  Но  власть  основывается на военной силе дружины,  а во
главе дружины стоял князь,  который  был  единственным  выразителем  ее
политического   бытия.   Следовательно,   экономическое  бытие  боярина
определялось,  должно было определяться его отношением к князю.  Это же
обстоятельство   определяло   и   всю  эволюцию  общественного  статуса
боярства.  Спрашивается,  можем ли мы сейчас,  на  примере  боярских  и
княжеских  договоров  проверить эти предположения?  Можем.  Сильванский
дает  нам  пару  примеров,  которые  позволяют  сравнить   "феодальные"
договора в России с "аналогичными" на Западе.

 Еще раз  воспроизведем  уже  цитированное  выше положение из княжеских
договоров,  оно стоит этого,  ибо это не случайная отдельная фраза, она
сквозь века беспрерывно повторяется и кочует из договора в договор; это
поистине манифест боярской свободы:

"а боярам и слугам межи нас (князей) вольным воля".

 А вот "аналогичные" положения из западных договоров:

 "... считалось,  что вассал  правоспособен,  при  условии  возвращения
лена". Во Франции вассал "свободен был "отказаться" от своего сюзерена,
под условием возвращения  ему  своего  бенефиция  или  феода".(107)  "Я
сохраню верность,  как тебе обещал, - говорил вассал сюзерену, - доколе
буду твоим и буду держать твое имение." (109)

 Замечаем ли разницу?  Первая, бьющая в глаза разница: на Западе вассал
договаривается  с сюзереном,  у нас князья договариваются МЕЖДУ СОБОЙ о
БОЯРСКОЙ свободе  переходов.  Из  этого  СЛЕДУЕТ,  что  боярин  НЕ  БЫЛ
свободен  САМ  ПО  СЕБЕ.  Поэтому  САМ  ПО СЕБЕ он и не отстаивает свою
свободу.  На Западе вассал был величиной политической, хотя бы и малой.
В  России  боярин  В  ПРИНЦИПЕ  не  был  фигурой политической.  ВСЕ его
значение и общественное положение проистекает из его отношения к князю.
Поэтому ВСЯ его свобода состоит ТОЛЬКО в возможности перехода от одного
князя к другому.  Это свобода СЛУГ,  а не свобода ГОСПОД.  Но  уйти  от
одного  князя к другому боярин мог,  естественно,  только в том случае,
если первый князь его отпускал,  а  второй  -  принимал.  Следовательно
боярскую  свободу  князья  держали  в своих руках.  ВОТ ПОЧЕМУ не бояре
договариваются с князем о своих правах,  но князья меж собой - о правах
бояр.

 Второе, столь же очевидное отличие:  вассал мог покинуть  сеньора  при
непременном   условии   -   возвращении  бенефиция  или  феода.  У  нас
существовало прямо противоположное правило: боярин мог иметь владения в
разных  княжествах,  князья  же  договаривались  (опять  меж собой!) не
вступаться во владения бояр  (иммунитет)  и  при  переходе  боярина  от
одного князя к другому он свои прежние владения не терял.
 Сильванский приводит примеры из межкняжеских договоров:

 "а кто которому князю служит где бы ни жил, тому с тем князем и ехати,
кому служит" (1390),  или: "а кто кому служит, тот со своим осподарем и
едет" (1434). (106)

 Сильванский этими примерами подчеркивает,  что служба боярина основана
была  не  на  территориальном  подчинении и подданстве,  а на свободном
договоре.  То есть боярские владения и  его  "место  жительства"  могли
территориально находится в одном княжестве, а сам боярин служил другому
князю.  Отсюда Сильванский заключает,  что боярин был свободен,  как  и
западный вассал.  Свободен-то свободен,  но это, опять-таки, была НЕ ТА
свобода,  коей  обладал  западный  вассал.  Последний  был  господином,
"политиком",  хотя  бы  в ничтожной степени,  хотя потенциально только,
русский же боярин принципиально был "свободен" от какой бы то  ни  было
политики.  Но об этом - чуть ниже,  прежде обратим внимание вот на что.
Представим себе: западный вассал служит одному сюзерену, а его поместье
находится в пределах владений другого сюзерена,  - могло ли такое быть?
Вообще-то могло; на свете вообще многое возможно. Но если мы поставим в
основу   общепризнанный   принцип   феодализма:   служба   в  обмен  на
собственность,  то - НЕ МОГЛО.  Если вассал получал землю  в  обмен  за
службу,  то  сюзерен мог,  конечно,  предоставить ему свою землю,  т.е.
часть СВОИХ владений,  а не соседских.  Если  же  вассал  переходил  на
службу к соседу, то он возвращал феод своему бывшему сюзерену и получал
другой - во  владениях  того,  к  кому  переходил  на  службу.  Поэтому
ситуация,  когда  вассал  имел  землю  во владениях одного сюзерена,  а
служил другому не могла возникнуть, и если возникала, то как исключение
из   правила  в  виде  каких-либо  особых  обстоятельств  (если  феодал
становился полным собственником феода).  У нас  же,  как  видим,  земля
рассматривалась  не  как  УСЛОВНАЯ собственность боярина в специфически
западном,  "феодальном" смысле, а скорее как БЕЗУСЛОВНАЯ собственность.
Поэтому боярин и мог служить одному князю,  а жить во владениях другого
князя.  Иными  словами,  в  договорных  отношениях  князя   и   боярина
отсутсовал  как  раз  тот  главный элемент,  который составлял сущность
западного феодального договора.

 Не сам факт договора в данном случае имеет значение;  в конце концов в
любом  обществе  люди  "договариваются"  меж  собой  бог  знает  о  чем
формально и не формально.  Имеет значение то  специфическое  содержание
западного  договора,  которым  отделялись  и одновременно связывались с
друг другом собственность и суверенитет политический.  Последнего бояре
не имели в России ни в какие времена. Поэтому договариваться в западном
значении этого слова с князем им было не  о  чем.  Они  просто  служили
князю  взамен  чего  он  им давал "в кормление" такую-то собственность.
Собственность имела характер жалования без всякой примеси какой  бы  то
ни было "политики".  Собственность на Руси была вытолкнута на периферию
политических отношений,  а  не  служила  их  фундаментом,  не  являлась
тотальной общественной связью, как на Западе.

 Вывод из  всего  этого  опять-таки  очевиден:  боярин  хотя и обрастал
собственностью и утрачивал подвижность прежних времен (тем более,  если
сохранял  ее,  как  считает Чичерин),  но по своему социальному статусу
продолжал оставаться ДРУЖИННИКОМ,  т.е.  собственность не  сделала  его
ФЕОДАЛОМ.

 Но если  боярин оказывался в столь роковой зависимости от князя,  если
КНЯЗЬЯ,  а не  бояре,  распоряжались  боярской  свободой,  то  очевидна
дальнейшая  эволюция боярства:  первобытное военное братство дружинного
периода должно было уступать место РАБСТВУ.  -  Это  и  происходило.  В
киевский период "князь не мог приказывать своим вольным слугам...  Если
князь действовал самовластно... бояре отказывались следовать за ним..."
В  московский период ситуация коренным образом меняется:  Василий 3 уже
мог сказать своему боярину:  "Поди,  смерд,  проч,  ненадобен ми  еси".
(128-129)

 В §35 (123) Сильванский указывает, что по мере усиления великих князей
отъезд боярина влек за собой конфискацию собственности - совсем как  на
Западе.  Однако  вот  его  собственная  оговорка:  явление  конфискации
собственности возникло и усиливалось ПО МЕРЕ УСИЛЕНИЯ  великих  князей.
То  есть  если  раньше  князья  не  обладали  достаточной силой,  чтобы
"намертво" привязать к себе того и или иного боярина и руки у них  были
коротки,  чтобы  что-то  отнять  у  него,  то  потом,  усилившись,  они
ограничивают уже и право на отъезд, и права собственности бояр. Наконец
в  поместной  системе эти отношения уже полностью реализовались:  бояре
превратились в княжеских слуг в прямом и буквальном смысле,  князь  же,
разумеется,  обязан  был  как-то  кормить  своих  слуг  и  с этой целью
раздавал им поместья.  Ни о каком расщеплении суверенитетов, ни о каком
равновесии прав и обязанностей нет и речи ни в первом, ни во втором, ни
в третьем случаях. И уж конечно, в последнем случае исчезает уже и сама
мысль  о  каких-то  договорах  бояр  с  князем.  Вся  эволюция боярства
состояла просто в том,  что прежде в киевский и удельный периоды  бояре
были  действительно свободны,  как это и утверждает Павлов-Сильванский,
но эта  свобода  была  анархической,  первобытной  свободой;  они  были
свободны  не как элементы какой-то политической системы,  но потому что
отсутствовала какая бы то ни  было  политическая  система,  потому  что
княжеская  власть  была в военном и политическом отношении слаба,  чтоб
прибрать к рукам эту свободу. Но как только княжеская власть достаточно
усилилась,  свобода  боярства была ликвидирована.  До московских Иванов
договора князей с боярством не породили никакой системы политических  и
экономических  суверенитетов,  с  возникновением поместной системы была
ликвидирована сама возможность договоров.

Итак, даже если признать, что русская дружина тождественна германской и
что,  стало быть, русский и западный дружинник начинают свою эволюции с
ОДНОЙ И ТОЙ ЖЕ точки, то траектория дальнейшего развития и его исходный
результат  весьма  различны.  Траектория  западного  дружинника  весьма
замысловата:  он  начинает  как  свободный  воин,  становится   частным
собственником,  затем,  опираясь  на  свою  экономическую силу обретает
политический  суверенитет,  затем,  в   период   абсолютной   монархии,
утрачивает    суверенитет,   однако   продолжает   оставаться   частным
собственником,  земельным аристократом  и  в  этом  качестве  входит  в
буржуазное  общество.  Русский  дружинник так же начинает как свободный
воин,  обретает  собственность,   но   собственником   не   становится,
политического  суверенитета  не  обретает  вовсе,  с  течением  времени
пресловутая свобода переходов все более стесняется,  наконец  он  вовсе
утрачивает эту свободу, затем московские князья экспроприируют так же и
его собственность; боярин превращается в помещика.

 При этом очевидном различии исторический путей и результатов  развития
много ли значения может иметь сходство каких-то средневековых обрядов и
обычаев в России  и  на  Западе?  Однако  именно  эта-то  сторона  дела
наиболее привлекает Сильванского: он с упоением выясняет, что в русском
языке  отыскиваются  слова  в  точности   соответствующие   французским
феодальным терминам, указывает на сходство обрядов оммажа и челобитья и
т.д.  и т.п.  Однако  чего  стоит  вся  эта  внешняя  условная  сторона
исторических  явлений,  если  сами  эти явления столь различны по сути?
Сильванскому кажется  что,  она  много  стоит,  так  сути-то  он  и  не
коснулся.  Он  лишь  опроверг  маловажное  представление  об  оседлости
западных вассалов и затем принялся за обряды и юридические формальности
- свою излюбленную тему. Этим и исчерпывается содержание §30 его работы
в котором он,  судя по названию,  должен  был  нам  доказать  тождество
вассальной и боярской службы.

  На этом  можно  было  бы  поставить  и точку,  ибо существо вопроса в
главных чертах как кажется исчерпано, однако в главе 4 "Служба с земли"
Сильванский  вновь  и более прямо ставит вопрос о СВЯЗИ между службой и
землей:

 "...Была ли  у   нас   боярская   и   княжеская   служба   обусловлена
землевладением?" (116)

 Так, в  лоб  (и  правильно!),  ставит  вопрос Сильванский и немедленно
делает нечто вроде выговора Ключевскому и  Милюкову,  за  то,  что  они
"неохотно уступая некоторые пункты сходства между удельными порядками и
феодальными,  дают  отрицательный  ответ  на  этот  вопрос."   Сам   же
Сильванский отвечает на него в том смысле,  что "тесная обусловленность
службы землевладением была установлена у нас как всеобщее  обязательное
правило" только (!) во времена Ивана Грозного, т.е. в те времена, когда
завершалась ЛИКВИДАЦИЯ "феодализма"  в  России.  Казалось  бы  -  явная
неувязка:  условное землевладение возникает у нас, в отличие от Европы,
в  ПОСЛЕ  "феодальный"  период.  Но  Сильванский  не  падает  духом   и
продолжает:   соответствующие  мероприятия  Грозного,  говорит  он,  не
создали "нового права из ничего",  "начало службы с земли, конечно, как
то и подтверждается многими известиями, идет из старины".

 Сильванский пытается  решить весьма деликатный вопрос весьма топорным,
т.е. своими обычным способом. В §33 он приводит факты, примеры службы с
земли,  указывает  на  западные аналоги этого же явления,  обнаруживает
тождество терминов "бенефиций" и "жалованье",  и... вопрос, считает он,
решен.

Между тем,  дело  вовсе  не  в  том имели ли место в России те или иные
экономические,  политические и  проч.  явления?  Вопрос  в  том,  какое
значение  они  имели  для  общественного  развития,  какой удельный вес
занимали  в  этом  развитии?  При  неразвитости  денежного   хозяйства,
налоговой  и бюджетной системы князь просто вынужден был расплачиваться
с боярами "землей" - так в древности  было  везде  и  здесь  безусловно
налицо  сходство  между  Россией  и  Западом.  Однако немедленно встает
ГЛАВНЫЙ вопрос:  а какие следствия породила эта служба с  земли,  какое
значение  имела  для  общества?  И Сильванский и всякий БЕЗ ТРУДА может
ответить на этот вопрос  и  для  этого  не  нужна  никакая  статистика,
никакие  факты  и  исторические  свидетельства,  для этого нужно ПРОСТО
посмотреть с чего все началось и чем все закончилось в России,  с одной
стороны, и на Западе - с другой.

 На Западе  феодализм  начинается  с  того,  что  короли  раздают земли
дружинникам,  последние  становятся  сначала  землевладельцами,   затем
сеньорами,  затем  с  усилением  королевской  власти  сеньоры  лишаются
политического суверенитета,  однако сохраняют свое политический  вес  в
обществе и,  разумеется, привилегии феодального происхождения. В России
дружинники так же получали "земли" за службу князю,  однако  продолжали
оставаться дружинниками (т.е.  жили рядом с князем, продолжали быть его
войнами,  а  не  становились  землевладельцами)  на  протяжении   ВСЕГО
киевского  периода.  Только  в  удельный  период должна была возникнуть
тенденция к превращению дружинника в землевладельца, однако нет никаких
признаков,  чтоб землевладение как-то определяло политическое положение
боярина,  наоборот,  и его политическое положение (общественная сила) и
размеры  его земельных богатств определялись его отношением к князю,  а
не наоборот.  Я уж не говорю о том,  что политического  суверенитета  и
вовсе  не  обретает  ни один боярин.  Наконец,  только в эпоху Грозного
процесс завершается:  боярин уже в обязательном порядке должен  служить
князю и поучал за это землю,  т.е.  превращался в помещика.  В киевский
период  феодализма  ЕЩЕ  не  возникает,  ибо  дружинник  не  становится
землевладельцем,  но  продолжает  оставаться дружинником.  В московский
период  "феодализм"  УЖЕ  "окончательно   пресекается"   ибо   вводится
ОБЯЗАТЕЛЬНАЯ  служба  с земли и договорные отношения прекращаются раз и
навсегда.  Отсюда вывод: если феодализм был, то лишь в удельный период.
Однако что же это за феодализм,  у которого есть "середина",  но нет ни
начала,  ни конца?  Если как исходный пункт,  так и результат  развития
столь   резко   отличаются   от   западного   "аналога",  то  можем  ли
предположить,  что в "середине" это развитие было все  же  тождественно
западному?  Но  если тождество и имело место,  то что это за тождество,
которое возникло  из  ничего  и  ничем  закончилось?  Это,  скорее,  не
тождество  это  случайное  совпадение  КАЧЕСТВЕННО РАЗЛИЧНЫХ траекторий
развития.  Не тождество феодальных форм, но тождество анархии в средние
века как в России,  так и на Западе (со всеми сопутствующими явлениями)
- вот что в действительности  имело  место.  Выходом  из  этой  анархии
являлась  служба с земли - там и там она имела место,  однако на Западе
она  повела  к  экономическим  и  социально-политическим  изменением  в
обществе,  в России же этого не произошло,  вернее, эволюция боярства в
России протекала "в некотором роде" совсем наоборот, нежели на Западе -
эволюция  западной  аристократии.  Именно:  если  на  западе  дружинник
постепенно становится сначала сеньором,  затем частным собственником (в
буржуазном   смысле),   то   в   России   дружинник  становится  рабом,
частнособственнические же отношения всегда  были  в  России  на  заднем
плане,   т.е.   являлись   следствием  социально-политического  статуса
субъекта,  а не причиной или фундаментом этого статуса. Вывод: служба с
земли  -  это  "мгновенное"  тождество качественно различных сущностей,
тождество,  в котором эти сущности пересекаются,  а не совпадают.  Суть
дела проста,  но Сильванский не замечает ее за своими фактами,  т.е. за
деревьями не видит леса. На Западе служба с земли действительно явилась
фундаментом  общественных  отношений,  в  России  же  земля  была  лишь
средством оплаты  услуг  боярина  и  так  же  мало  являлась  признаком
феодализма, как мало им является зарплата современного чиновника.

 Если мы зафиксируем ФАКТ договора, то сходство России с Западом станет
очевидным:  в обоих случаях  общественной  связью  выступает  вроде  бы
договор.  Но  если  мы  обратим  внимание  на  СОДЕРЖАНИЕ  договора как
немедленно обнаружится коренное отличие России  от  Запада.  А  именно:
ОБМЕНА собственности на суверенитет - как это имело место на Западе - в
России НЕ БЫЛО,  т.к.  никаким суверенитетом бояре  не  обладали,  весь
суверенитет  был  сосредоточен  в  князьях  отсюда и то следствие,  что
служба   с   земли   имела    в    России    значение    так    сказать
утилитарно-экономическое, но не социально политическое, как это было на
Западе.

 Раз при Грозном,  т.е.  в период ликвидации  феодализма,  окончательно
установилась  служба  с  земли,  то  имеем право предположить,  что она
существовала  и  ранее   в   феодальный   период   -   так   рассуждает
Павлов-Сильванский. Логика сомнительная, но в принципе верная: конечно,
не Грозный изобрел поместную систему.  Однако - другая сторона  медали:
политический ХАРАКТЕР этой системы. При Грозном сугубо хозяйственный, а
не политический характер поместья  установился  в  самом  чистом  виде,
имеем право предположить,  что такой именно характер оно имело и ранее.
Разумеется,  если помещик при Грозном  -  в  сущности  раб,  то  боярин
удельного  времени "в сущности" - свободный человек - налицо,  казалось
бы,  принципиальное отличие.  Но, опять-таки, выше указанный нюанс - то
обстоятельство,   что  свобода  боярина  не  доросла  до  политического
суверенитета и была лишь следствием или выражением анархии и аморфности
общества,   а   не   элементом  положительной  политической  системы  -
заставляют признать, что отличие это не столь уж принципиально... Когда
господ  много  и  они  дерутся меж собой,  то рабы свободны.  Но эта их
"свобода" никогда не станет ИХ СОБСТВЕННЫМ ГОСПОДСТВОМ - вот в чем суть
дела.  Вот что отличало западного феодала от нашего боярина.  На Западе
ослабление власти приводило к тому,  что аристократы  сами  становились
властью,  в России аналогичное явление ни к чему не приводило: боярство
обретало  значительную  степень  свободы,  но  оставалась   политически
ничтожным, как и дружинник киевского периода, как и помещик позднейшего
времени.  Таким образом вот эта черта - политическая  недееспособность,
которая пронизывает всю русскую историю, вот главное качество боярства.
Имея в виду это качество ясно,  что договорные отношения между князем и
боярством  не  могли  иметь принципиального политического значения,  не
могли стать - и не стали - фундаментом будущего общество и мало  помалу
были  ликвидированы  московскими  князьями  без  особых  затруднений  и
потрясений даже в среде самого боярства.

Из сказанного ясно,  что напрасно Павлов Сильванский толкует  нам  и  о
наличии  феодальной  иерархии  в  удельный период.  Феодальная иерархия
состоит не в том,  что общество распадается на низшие, средние и высшие
слои или классы;  и не в том,  что князьям служили бояре, а боярам - их
слуги  или  люди  ("отроки").  Она  состоит  в  иерархии   ПОЛИТИЧЕСКИХ
суверенитетов.   Как   раз   эта-то   сторона   феодализма   в   России
отсутствовала,  причем отсутствовала,  как уже  многократно  говорилось
выше,  АБСОЛЮТНО.  И  в  удельное  время  в  полном  объеме  сохранился
политический РАСКОЛ между обществом и князьями,  которые существовал со
времен   Рюрика.  Происходило  дробление  земли,  боярство  получало  в
собственность земли и села,  с  другой  стороны,  вследствие  дробления
уделов  происходило  ослабление удельных князей.  Казалось бы все шло к
тому,  чтоб возникла политическая иерархия,  каждый сильный должен  был
наконец стать господином. И однако ж, как и в киевский период, этого не
произошло.  "Феодальная"  анархия  в   России   не   породила   анархии
политической,  последняя не породила политической иерархии. Наоборот, в
этот  период  сложилась  система  абсолютного  неравновесия,   иерархия
наоборот,  шиворот-навыворот:  с  одной  стороны  политически ничтожное
общество,  с  другой  -  экономически  ничтожное  (накануне   собирания
земель),  но политически "абсолютное" Московское княжество. Казалось бы
земля  должна  была  всей  своей   инертной   массой   раздавить   этот
политический   атом,   этих   московских   "скопидомов",  как  называет
московских князей Ключевский.  Вот если бы это произошло и политический
суверенитет   "растворился"   бы   обществе  и  возникло  бы  множество
суверенных собственников,  вот тогда только могла сложиться  феодальная
иерархия на западный манер. Но все получилось как раз наоборот, система
мало  помалу  опрокинулась  в  противоположную  сторону:   политический
суверенитет  московских  князей  последовательно  подавил экономический
суверенитет всех слоев общества.


                          СОСЛОВНАЯ МОНАРХИЯ

 Сословная монархия - это,  несомненно, РЕЗУЛЬТАТ феодализма и по этому
результату мы можем судить о том,  какими же были его причины и процесс
его породивший.

 Политическая суть сословной монархии вытекает уже из ее названия - это
такой  образ  государственного  устройства,  когда  власть  в  обществе
делится  тем  или  иным  образом  в  той или иной мере между монархом и
сословиями и вот как раз в этом-то мы сразу же узнаем  "родимое  пятно"
феодализма.

 РАЗДЕЛЕНИЕ ВЛАСТИ   -   вот   главная  суть,  политическое  содержание
феодализма.  Античному миру была чужда эта идея.  Свобода и равенство в
античном  мире  основывались  на  МОНОЛИТНОСТИ  общества и государства,
которая сохранялась несмотря на то,  что римляне, например, не уставали
плодить  все  новые  государственные  должности  и  сама система власти
непрерывно усложнялась.  Римляне были равны и свободны ПОТОМУ  ЧТО  все
были  равны  перед  своим  государством  -  вот в чем была суть римской
свободы.  Суверенитетом обладало ТОЛЬКО государство,  но не то или иное
частное лицо или лица.  Напротив того, средневековые феодалы были равны
и свободны, ПОТОМУ ЧТО каждый из них обладал политическим суверенитетом
и  никакого  "одного на всех" государства не было вовсе.  Иначе говоря,
если в Риме равенство строилось на основе государственного  могущества,
при   феодализме   наоборот  -  на  основе  узурпации  государственного
могущества.  В  этом  и  состоит   принципиальное   отличие   античного
гражданского равенства от феодального пэрства.

 Итак источником разделения властей является все та же узурпация власти
феодалами,  о которой  говорилось  выше.  Вернее  так:  узурпация  есть
исторически  первая  форма разделения власти.  Сословная монархия - это
вторая форма того же принципа,  в которой центральная власть  и  власть
сословий приходят в относительное равновесие и политически оформляются.
Наконец,  третья форма - разделение властей в том смысле,  в каком  это
подразумевает  правовое  государство;  в  этом  смысле феодальная форма
разделения полностью отбрасывается и разделение понимается уже  не  как
разделение  власти  между  лицами  или  сословиями,  но  как разделение
ФУНКЦИЙ  государственной  власти.  Итак,  от  феодальной  узурпации  до
разделения властей в современном смысле - большая дистанция, но все это
звенья одной цепи,  фазы одного  процесса.  Принцип  разделения  власти
(властей)  есть  то  положительное,  что  внес феодализм в политическую
эволюцию человечества.

 Но все это опять-таки верно по отношению к  Западу.  И  обратившись  к
истории  Запада  мы  легко сможем наполнить сформулированные только что
формулы реальным содержанием.

 В силу политических и географических  особенностей  Англии  в  ней  не
произошло  стихийной узурпации власти феодалами,  как в континентальной
Европе.  Поэтому разделение властей здесь реализовалось не в стихийной,
а  в  политической  форме:  аристократия  сплотилась  в  класс,  сумела
консолидировать вокруг себя общество и создала парламент.

Англия вообще    классическая    страна    не    только    в     смысле
политэкономическом,  о  чем говорил Маркс,  но и в смысле историческом.
Эволюция Англии наиболее приближается к ИДЕАЛУ политической эволюции...
Англия  избежала  феодального  раздробления  и тем самым - общественных
издержек,  связанных с феодальной анархией.  И в тоже время  Англия  не
утратила  того  положительного,  что  содержится  и  в узурпации власти
землевладельцами,  и вытекающей из этой узурпации  анархии,  а  именно:
древнегерманской  идеи  свободы  и  суверенитета  народа по отношению к
власти. И узурпация, и анархия есть негативные следствия или проявления
этой идеи. Так вот, Англия сумела избежать этих негативных проявлений и
идею суверенитета нации выразила в  форме  договора  нации  с  королем,
посредством которого власть разделялась между эти общественными силами.
Таким образом, феодальный договор вырос до значения конституции, а идея
суверенитета нации обрела более или менее упорядоченные политические, а
не анархические формы.  Таким  образом,  политическая  система  Англии,
несмотря  на ее уникальность,  есть классическое порождение феодализма,
показывающее СУТЬ,  СМЫСЛ всех частных явлений феодальной системы.  Это
значит,  что,  говоря  о  средневековых  представительный  собраниях мы
должны иметь в виду не польский сейм,  не русское земское  собрание,  и
даже  не  французские  генеральные  штаты,  но  прежде всего английский
парламент,  по той простой причине,  что если в перечисленных сословных
собраниях   их   действительная   идея  либо  отсутствует  вовсе,  либо
искажается,  либо  проявляется  лишь  спорадически,  то  в   английском
парламенте   она   выражается   наиболее  полно  и  адекватно.  Поэтому
политическая система Англии  есть  своего  эталон,  "критерий  истины",
посредством  которого  мы  можем судить насколько политическая эволюция
той или иной  страны  соответствует  европейскому  "стандарту"  или  не
соответствует   ему.   Причем   это   правило   не   является  какой-то
теоретической   догмой:   в   эпоху   буржуазных   преобразований   вся
континентальная  Европа  видела  в  Англии  образец  для подражание и с
большим или меньшим успехом копировала элементы английской политической
системы  - примерно так же,  как в наше время Россия пытается подражать
Европе.

 При всем различии "исторических процессов" в разных  странах  западной
Европы,  мы  везде  наблюдаем,  однако,  одно  и  то же СОДЕРЖАНИЕ этих
процессов.  Содержание  это  состоит  в  борьбе  центральной  власти  с
сословиями, собственно говоря, в БОРЬБЕ за власть, неизбежно вытекающей
из принципа разделения власти. В Англии власть и общество рано приходят
в относительное равновесие, во Франции после падения центральной власти
на протяжении средних веков  происходит  тенденция  к  ее  усилению,  в
Германии,  наоборот, после быстрого усиления императорской власти затем
возникает тенденция к ее неуклонному ослаблению. Таким образом в разных
странах  эволюция происходит по разному,  но несомненно,  что вращается
она вокруг одной идеи,  одного принципа.  И именно  этот-то  принцип  -
принцип  разделения  властей  -  побеждает  во  всех  трех странах,  но
опять-таки  реализуется  он  в  весьма  различных  формах   буржуазного
государства.

 В России  политическая система так же устанавливается посредством ряда
колебаний. Как в России, так и на Западе за исходный пункт политической
эволюции  мы  можем  принять  некую стихийно сложившуюся доисторическую
комбинацию политических  суверенитетов.  В  обоих  случаях  мы  находим
суверенитет князя,  дружины,  народного собрания, народа вообще. Правда
даже и  в  этом  доисторическом  состоянии  мы  находим  принципиальные
отличия  русской  политической системы от западной,  что уже отмечалось
выше.  Однако даже если отстраниться от этих отличий,  легко видеть что
дальнейшая эволюция указанных систем протекает совершенно по разному. А
именно,  если  на  Западе  происходит  формирование   сложной   системы
равновесия     политических    сил,    системы    их    взаимодействия,
сосуществования,  то в России происходит постепенное и последовательное
подавление  всех  суверенитетов в пользу одного политического фактора -
великокняжеской власти.  Политическая эволюция в России отнюдь не  была
гладкой: кипели страсти, лилась кровь; ни население, ни бояре отнюдь не
отличались ни политической покладистостью, ни великодушием, словом, ВСЕ
было.  Но  КОЕ-ЧЕГО НЕ БЫЛО.  Политическая оппозиция,  откуда бы она не
исходила  -  если  вообще  исходила  -  никогда  не  принимала  НИКАКИХ
ПОЛИТИЧЕСКИХ  ФОРМ,  т.е.  НИКОГДА  не  существовала  ИМЕННО В КАЧЕСТВЕ
ПОЛИТИЧЕСКОЙ   силы.   И   если   на   Западе   происходило    развитие
первоначальных,  доисторических форм многовластья, то России происходил
процесс подавления и разрушения этих форм и становления единовластья.

 Эта черта проявляется в период,  называемый сословной монархией.  И  в
этот период мы можем наблюдать не то, как существует в русском обществе
политическая оппозиция центральной власти,  а скорее  то,  как  она  НЕ
СУЩЕСТВУЕТ.  В  Англии  был парламент,  во Франции - генеральные штаты,
парижский парламент,  в России...  так же было нечто подобное:  земский
собор.  Причем  сходство  между  последним и западными собраниями может
простираться вплоть до мелочей. Однако если генеральные штаты временами
переставали  быть политической силой,  то земский собор - НИКОГДА ею не
был,  НИКОГДА не претендовал на часть власти и суверенитета. Если любые
феодальные   представительства   нередко   падали   до   органа  сугубо
совещательного,  то ни боярская дума,  ни земский собор  никогда  и  не
поднимались выше этого уровня. Вот эта-то малость и отличает российские
представительные учреждения от западных.

 Отсюда ясно  сколь  легко  "доказать"  тождество  земского  собора   и
западных   представительных  собраний,  тех  же  генеральных  штатов...
Впрочем,  если подойти к делу добросовестно и взвешенно, то не очень-то
легко.   Французские   генеральные  штаты,  действительно,  никогда  не
отличались особой энергией  и  в  конце  концов  утратили  политическое
значение и даже перестали созываться,  то же самое произошло и с нашими
земскими соборами - налицо таким  образом  сходство.  Однако,  если  мы
возьмем  для  сравнения  не генеральные штаты,  а английский парламент,
сходство мгновенно улетучится.  Так с чем же,  с каким государством  мы
должны сравнивать Россию:  с Францией или Англией?  Таким образом опять
сталкиваемся с затруднением, которое многократно уже пытались разрешить
выше:  если взять частные явления,  то можно,  по желанию доказать все,
что угодно.  Следовательно...  мы не должны брать частные  явления,  мы
должны  попытаться выяснить тенденцию,  сущность политических процессов
как на востоке,  так и на западе Европы,  должны говорить  о  тенденции
общественного развития, а не цепляться за мгновенные состояния общества
или отдельных его институтов.  Если взглянуть на историю просто как  на
множество  исторических  явлений,  то  мы  обнаружим  в  России  все те
элементы,  которые существовали и на западе.  Вечевой  порядок  русских
городов очень похож на политический порядок западных городов-республик,
русская дружина весьма похожа на западную,  боярская свобода  удельного
времени  мало  чем  отличается от западной феодальной анархии,  наконец
боярская дума и земский собор  очень  похожи  на  аналогичные  западные
учреждения и т.п. Однако, подобно тому, как в мозаике из одних и тех же
элементов можно сложить совершенно разные фигуры,  так и в России те же
самые   казалось  бы  политические  факторы  и  элементы  выстраиваются
совершенно иначе,  чем на Западе и образуют траекторию развития  совсем
иную,  нежели на западе.  Во Франции действительно,  судьба генеральных
штатов  схожа  с  судьбой  наших  земских  соборов,  но  это   сходство
несущественно,   так   как  разделение  власти  во  Франции  продолжало
существовать и после падения генеральных штатов,  правда в иных формах,
хотя  бы  и  неадекватных.  В  России же оно не существовало ни до,  ни
после,  ни во время земских соборов.  Как в Англии,  так и  во  Франции
монархия  на  любом  уровне  могущества была лишь ОДНОЙ ИЗ политических
сил,  а  абсолютная  монархия  -  только  моментом,  коротким  периодом
исторического развития.  В России абсолютная монархия в первую половину
ее истории существовала в качестве тенденции исторического развития,  а
другую половину - в качестве ФАКТА.  И дело даже не в продолжительности
существования самодержавия,  дело  в  характере  политической  системы,
которая  НИЧЕГО,  кроме  абсолютного самодержавия и не могла породить и
итог этот является единственно возможным способом ее  существования,  а
не  результатом  КОМБИНАЦИИ  политических  СИЛ,  каковым на Западе было
"аналогичное" явление. На Западе дробление, разделение власти в том или
ином  виде  было  нормой  политического  существования  начиная с эпохи
великого переселения народов и по сей день,  в России вся  ее  эволюция
состояла в ликвидации этого разделения и последнее устанавливалось лишь
время от времени как болезненное отклонение от нормы...

После этих    общих    соображений    обратимся    вновь    к    работе
Павлова-Сильванского.  Свои  рассуждения о сословной монархии последний
начинает едва ли не с банальности - с  выяснения  того,  что  в  России
существовали те же сословия,  что и на Западе.  Как и на Западе,  у нас
существовали духовенство,  дворянство,  а нашим посадским соответствует
западное  третье сословие (буржуазия,  горожане).  Само по себе все это
верно и даже является,  можно сказать,  общим местом, но Павлов забегая
вперед  уже предвкушает главный свой вывод о тождестве России и Запада:
дескать там и там феодализм закончился сословной монархией.  Между  тем
сам  по  себе  факт,  что общество состояло или распадалось на сословия
вовсе ничего не говорит ни о его политической структуре,  ни даже и его
социально-экономическом  укладе.  Сословное  государство  может  быть и
монархией,  и республикой,  и абсолютной монархией,  словом чем угодно.
Россия  и  Англия  17  века - в обоих случаях сословные монархии,  но в
Англии 17 век - это век буржуазной революции,  в  России  -  укрепления
самодержавия;  в  Англии  крепостное  право к тому времени уже пало,  в
России - только установилось  и  укреплялось  и  т.д.  -  одного  этого
достаточно,   чтобы  понять,  что  сословный  характер  общества  почти
автоматически определяется его технико-экономическим уровнем развития и
сам  по  себе в отношении социальном,  политическом не определяет ровно
ничего.  Из того,  что в таких-то  государствах  существуют  крестьяне,
купцы,  духовенство,  цари  и  т.п.  еще нельзя сделать никаких выводов
относительно  общего  направления  эволюции   этих   государств,   т.е.
относительно того ЧТО они вообще из себя представляют.

 В каком  ПОЛИТИЧЕСКОМ  отношении  друг  у  другу  находятся сословия в
государстве?  - ВОТ ЧТО определяет политическую  сущность  или  природу
общества,  вот признак, по которому мы можем судить КАКОВО оно, В КАКУЮ
сторону развивается.  На Западе под сословной монархией понимается  (по
крайней  мере,  я понимаю в настоящей работе) такой образ политического
устройства,  когда  власть  монарха  ограничена  политическим  влиянием
сословий,  и  власть  в целом в обществе тем или иным образом в той или
"пропорции" разделена между сословиями. В Англии мы в чистом виде видим
систему    разделения   власти   между   парламентом   и   королем.   В
континентальной Европе дело обстоит сложнее,  хаотичнее,  гораздо более
запутанно.  Монархи в период денежных или военных затруднений раздавали
сословиям - прежде всего высшим феодальным  сословиям  -  те  или  иные
права и преимущества,  но потом, когда трудности миновали, они эти свои
дары забирали обратно и все возвращалось  на  круги  своя  (Кареев).  С
другой    стороны,   класс   феодалов   преследовал   главным   образом
узкоклассовые цели,  этим отталкивал от себя нацию,  обессиливал себя и
не  мог  составить  долговременной  систематической  оппозиции  королю.
Классический пример этого - Франция,  где генеральные штаты мало помалу
теряли  и без того небольшой политический вес и наконец вовсе перестали
существовать.  Однако потому-то соответствующий период и называется уже
абсолютной  монархией,  а  не  сословной - это во-первых,  а во-вторых,
генеральные штаты  были  ОДНОЙ  из  форм  политического  взаимодействия
власти  и  общества,  точнее  сказать  их политического противостояния.
Помимо них в разное время и по разным поводам возникали и  существовали
"Лига общественного блага", Парижский парламент, Фронда. Ни генеральные
штаты, ни другие названные только что политические институты никогда не
поднимались  до  общенационального  значения,  выражали главным образом
узко корыстные интересы аристократии.  Но потому-то все  эти  институты
падали  один  за  другим.  Однако замечательно то,  что они и возникали
"один   за   другим".   Общество   стихийно   пыталось    противостоять
усиливающейся  власти короля,  но противоречие состояло в том,  что как
раз усиливающаяся монархия и  выражала  действительно  общенациональные
интересы.  Потому-то  оппозиция  королю  возникала во имя эгоистических
интересов  верхних  общественных  слоев,  не  была   способна   обрести
адекватных  общественных  форм,  иногда выливались в какие-то случайные
формы и,  как следствие,  в конце концов сминалась королевской властью.
Пример  тому  -  такое  странное  явление  как  Парижский  парламент  -
юридическая "контора",  каким-то образом присвоившая себе некое подобие
конституционных прав.  Но странность его состоит как раз в том, что оно
демонстрирует как суверенитет народа стихийно обретает себе точку опоры
в учреждении, по видимому совершенно не предназначенном и не годном для
этой цели.  То  есть  суверенитет  нации  продолжает  существовать  как
стихийная сила,  которая,  не имея для себя адекватной формы выражения,
выражает себя в первой попавшейся форме.  СЛЕДОВАТЕЛЬНО, не генеральные
штаты   и   не   парижский  парламент  были  политической  реальностью;
СУВЕРЕНИТЕТ НАЦИИ,  политическая дееспособность нации -  вот  ПОДЛИННАЯ
РЕАЛЬНОСТЬ,  а  перечисленные  только что учреждения - только случайные
формы,  в которых,  в зависимости от обстоятельств,  выражает себя  эта
реальность.  В  то  же  время  этот самый суверенитет,  идея разделения
власти  во  Франции  со   времен   феодализма   существовала   не   как
общественная,  а скорее как антиобщественная идея,  ибо главный интерес
общества  состоял  как  раз   в   ликвидации   феодальной   анархии   и
раздробленности,  т.е.  в  ликвидации разделения власти.  Монархия сама
должная  была  стать  абсолютной,  должна  была  "зарваться",   загнать
общество в тупик, нанести ему значительный ущерб, чтоб знаки поменялись
и идея разделения власти обрела положительный смысл,  а реализация этой
идеи стала бы подлинно общественным интересом. Как только, на исходе 18
века,  это  произошло,  вновь  созванные  королем  в  виду   финансовых
затруднений  генеральные штаты уже во весь голос заявили о суверенитете
нации и  противопоставили  себя  королю.  То  есть  казалось  бы  давно
забытая,  изжившая  себя  и  испустившая  дух  политическая форма вдруг
возникла и стала органом РЕВОЛЮЦИИ...

 Итак, если в Англии суверенитет народа и разделение власти  на  исходе
средних веков уже существовали как устойчивая политическая система,  то
во Франции такой системы не сложилось:  генеральные штаты  и  парижский
парламент  лишь  временно  и  в  общем  безуспешно пытались разделить с
королем власть.  В целом,  если в Англии развитие происходит по  кривой
через   ряд   поочередных  падений  и  усилений  королевской  власти  и
парламента,  то во Франции эти колебания превращаются в петли: общество
в  своем  развитии  как бы кувыркается через голову:  разделение власти
реализуется сначала в виде феодальной анархии со всеми  издержками  для
общества,   затем  оно  полностью  подавляется  во  время  абсолютизма,
опять-таки  со  всеми  издержками,  затем,  в  период  революции,   оно
возникает  вновь  и  вновь достигает крайности - абсолютная королевская
власть не ограничивается,  но "абсолютно" подавляется и т.д.; один и те
же  политические  идеи  поочередно  доводятся  до крайности и играют то
общественную,  то  антиобщественную  роль,  соответствующие   институты
созидаются  и  ниспровергаются  и  только  лишь  во  второй 1/2 19 века
политическая система Франции приходит в относительное равновесие.

Таким образом идея разделения власти существовала во  Франции  в  после
феодальный  период  не  как  положительная политическая система,  а как
ТЕНДЕНЦИЯ развития  этой  системы,  не  как  факт,  а  как  направление
эволюции факта, причем эволюции сложной...

Особенность рассуждений  Павлова-Сильванского в том,  что он игнорирует
как разу ту сторону дела - анализ ПОЛИТИЧЕСКОГО положения  сословий,  -
на  которой  настаиваю  я.  В §38 (134-137) он разбирает многочисленные
внешние черты  сходства  между  Россией  и  Западом  периода  сословных
монархий.   Причем   черты   эти   полностью  наследуются  от  прежнего
феодального  времени:  это  во-первых,  как  уже  сказано  было   выше,
сословный  характер  общества  (все  общество  распадалось на множество
более или менее замкнутых сословий), а во-вторых: сеньориальное право -
остаток  прежнего  иммунитета,  а так же помещичья служба с земли.  Что
касается первой черты,  то она,  как я опять  таки  уже  отмечал,  была
свойственна   пожалуй   всем   государствам   на   определенном   этапе
экономического развития,  за исключением каких-нибудь  псевдогосударств
вроде Запорожской Сечи.  Что касается сеньориального права и помещичьей
службы, то если в феодальный период эти явления были, как я пытался это
показать,   в   России   совсем  иной  природы  нежели  на  Западе,  то
возвращаться к ним вновь  в  связи  с  вопросом  о  сословной  монархии
полагаю излишним.

 Но о крепостном праве вообще,  пожалуй,  следует сказать еще несколько
слов. Это глобальное явление опять-таки имеет одинаковый вид и характер
как в России,  так и на Западе. Суть его проста: крепостное право - это
большая или меньшая личная зависимость крестьянина от помещика.  Однако
если посмотреть на причины этого явления,  то они опять-таки глобальны,
но уже СОВЕРШЕННО РАЗЛИЧНЫ в России и на Западе.  На Западе  крепостное
право было обусловлено тремя причинами.  Во-первых,  крепостное право -
это  так  сказать  естественный  экономический  базис,   унаследованный
Западом от времен античности;  это то состояние,  до которого "дозрела"
античная  система  рабовладения,  ставшая  потом  материальной  основой
"варварских"    государств.   Во-вторых,   крепостное   право   явилось
естественным   следствием   разложения   централизованных   государств:
дробления   власти   и   земли.  В-третьих,  крепостное  право  явилось
опять-таки естественным следствием завоевания.  Так например,  в Англии
крепостное   право   резко   усилилось   вследствие  завоевания  Англии
Вильгельмом Завоевателем.  Это и понятно:  завоеватели  всех  времен  и
народов  всегда  были  склонны  закабалять  покоренное население,  а не
освобождать его.

 Теперь, если посмотрим на Россию,  то мы немедленно обнаружим, что все
перечисленные  причины  у нас отсутствовали.  В России не было рабства,
которое путем  экономической  эволюции  переродилось  бы  в  крепостное
право.  В  России  не было никакого завоевания,  и наконец,  крепостное
право в России возникло не в период  феодальной  раздробленности,  а  в
период,  когда  эта  раздробленность  была уже ликвидирована.  В России
крестьян закабаляли не "благородные мужи",  но  государство  и  начался
этот   процесс,   естественно,   тогда,   когда  государство  оказалось
достаточно сильным,  чтоб осуществить эту меру.  Таким образом, если мы
возьмем   службу  с  земли,  то  это  явление  в  России  действительно
тождественно западному.  Однако если  мы  обратимся  к  юридическому  и
экономическому  фундаменту  этой самой службы - крепостному состоянию -
то немедленно увидим принципиальную разницу между Россией и  Западом  и
должны   заключить   отсюда,   что   имеем  дело  с  явлениями  хотя  и
тождественными по форме, но принципиально отличными по СУЩНОСТИ. Вот на
эту-то    сторону    дела    и    следовало    бы   обратить   внимание
Павлову-Сильванскому.  Но его интересует именно и только лишь сама  эта
система службы с земли и,  к тому же,  в качестве образца для сравнения
он берет наиболее "удобную" для его целей страну - Германию.  Последняя
после  ряда разрушительных религиозных войн была отброшена на периферию
западной цивилизации,  значительно отстала  в  своем  развитии  как  от
Франции,  так и,  тем более,  от Англии и благодаря этому надолго стала
страной более восточной,  чем западной и,  соответственно,  в некоторых
отношениях  более  "похожей"  на  Россию,  чем  упомянутые государства.
Однако и эта "похожесть" в данном вопросе сводится ТОЛЬКО к  тому,  что
крепостное  право  в  Росси  и  Германии  установилось  и было отменено
приблизительно в одинаковые промежутки времени (с разницей 50-60  лет).
ТОЛЬКО  И  ВСЕГО!  Однако этой малости достаточно Павлову-Сильванскому,
что заключить,  что "в этой области  наши  порядки  особенно  близки  к
германским не только по существу, но и в ходе их развития." (135)

 Вернемся к  "политике".  В §40 Павлов-Сильванский уже прямо таки берет
быка за рога и в первых же строках заявляет:

 "Политическое значение наших трех сословий:  духовенства, дворянства и
горожан,  в их отношениях к власти царя было,  равным образом одинаково
по существу с политическим  значением  сословий  Франции  и  германских
государств."

 Я уже  отмечал  выше  некоторую легкомысленность Павлова-Сильванского,
цитированные  только   что   слова   -   лишнее   тому   подтверждение.
ОБЩЕИЗВЕСТНО,  что  католическая  церковь рассматривала западную Европу
как свою собственность (пресловутый Константинов дар)  и  что  из  этих
притязаний  возникла  долгая  и  многотрудная  борьба  между папством и
национальными государствами.  ОБЩЕИЗВЕСТНО,  что  православная  церковь
никогда   не   претендовала   на   подобное  политическое  значение  и,
соответственно,  русское духовенство таковым  не  обладало,  вообще  не
существовало  в  качестве ПОЛИТИЧЕСКОЙ силы.  Единственные исключения -
это период Смуты и дело  Никона.  Но  последнее  пошло  прахом  и  даже
вызвало   результаты  противоположные  тем,  коих  добивался  названный
патриарх.  Что касается Смутного времени, то это было время крайностей,
исключений и потрясений; явления этого периода - закономерные следствия
народной жизни, но никак не ее НОРМА.

 Русское духовенство,  отдельные его представители могли иметь большое,
если угодно, огромное влияние на власть. Но это влияние никогда не было
результатом какой-то политической борьбы,  политического взаимодействия
с  властью.  Оно  всегда  проводилось  ЧЕРЕЗ личности князей или царей,
посредством воздействия на их образ мыслей, настроение и т.п. Но в этом
смысле родная мать или жена,  или любовница могут оказывать на царя или
князя еще большее воздействие - понятно, что В ЭТОМ смысле любая власть
всегда  ограничена,  но  не такого рода влияния мы имеем в виду,  когда
говорим о ПОЛИТИЧЕСКОМ ограничении или разделении власти.

 В общем,  как раз в политическом отношении роли западной  и  восточной
церквей несопоставимы и несоизмеримы. Поэтому "просто так" сказать, что
политическое значение русского духовенства  было  таким  же  как  и  на
Западе  -  это,  я  бы  сказал,  верх  легкомыслия.  Историк таких фраз
произносить не должен.

 Несколько сложнее  дело  обстоит  с  политическим   значением   других
сословий. Наши земские соборы, говорит Павлов-Сильванский, тождественны

"с французскими генеральными штатами,  немецкими ландтагами, испанскими
кортесами,  шведским риксдагом,  польским сеймом и отчасти с английским
парламентом    в    первоначальном   его   виде.   После   исследований
В.И.Сергеевича и Н.В.Латкина...  старая мысль о самобытном  своеобразии
наших соборов совершенно потеряла значение." (142)

...Невольно робеешь   после  столь  длинного  перечисления  того,  чему
тождественны были наши соборы и вынесенного в конце  приговора  "старой
мысли". Однако в следующих абзацах дело быстро проясняется: Павлов, как
всегда,  имеет  в  виду  ВНЕШНИЕ  черты  сходства  или,  если   угодно,
тождества.  Первая такая черта - сословное представительство.  При этом
Павлов-Сильванский не упустил заметить, что наш собор делился иногда на
две  платы  -  прямо  как английский парламент!  Действительно,  тонкое
сходство...  А ГРУБЫХ отличий он не заметил? Как можно было упустить из
виду,  что  английская  аристократия  ВОЕВАЛА  с королем?;  что Великая
хартия родилась как ДОГОВОР о мире нации с королем?;  что  нация  могла
объявить  королю  войну,  если  тот  нарушит закон?;  что парламент был
результатом ПОБЕДЫ аристократии над королем?  Разве у  нас  происходило
что-либо  подобное?  Слыханное  ли  это  дело,  чтоб  в Московской Руси
какие-нибудь "бояришки",  "худые мужики-крамольники" вели себя подобным
же  образом  в  отношении  княжеской  или  царской  власти,  а  главное
добивались бы подобных результатов, или ХОТЯ БЫ ТОЛЬКО ПОМЫШЛЯЛИ О НИХ?
В  Англии  парламент  и  предшествующая ему война между аристократией и
королем возникли ПОТОМУ,  ЧТО король покусился на  собственность  своих
подданных.   В   России   земские  соборы  возникают  ПОСЛЕ  ТОГО,  как
собственнические права русской "аристократии" были уже попраны "всерьез
и надолго".  Английский парламент возник по воле аристократии как сила,
противостоящая  королю,  разделяющая  с  ним  власть,  вынуждающая  его
действовать так,  а не иначе.  Земский собор созывался по воле царя для
совета с землей.  - Неужели не видно разницы?  Что значит в сравнении с
этой  разницей  число палат или то обстоятельство,  что в нашем соборе,
как и в английском  парламенте  заседали  дворяне,  горожане,  духовные
(кому  там  еще  и заседать было,  как не представителям сословий?) Как
можно  тщательно  пережевывать  "организационные"  мелочи  и   упускать
различия, которые буквально режут глаза!

 Другая черта сходства: мнение наших соборов принимались за "голос всей
земли". То же значение "голоса всей земли", говорит Павлов-Сильванский,
имели и западные представительные собрания.  - То же,  да не то же!  На
Западе сословия умели заставить себя слушать верховную власть, у нас же
царь никогда не был обязан их слушать,  а иногда должен был просто-таки
вынуждать их сказать ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ.  То есть на Западе земля говорила
и  короли  должны были выслушивать,  в России нередко царь вопрошал,  а
земля отвечала МОЛЧАНИЕМ. Это хорошо известно Павлову и он сам подробно
комментирует эту сторону дела:

 "Земские соборы  созывались  у нас не в виду особого права сословий на
участие в законодательстве и управлении,  не в силу "конституции", а по
доброй воле государей, в неопределенные сроки, только тогда, когда сама
власть  в  годы  бедствий  находила  нужным  обратиться  к   земле   за
поддержкой.   Выборные   люди   на   соборах   не   проявляли  властной
самостоятельности..." и т.д. и т.п. (143)

 Бесправность наших  земских  соборов   дала   основание   Чичерину   и
Костомарову вынести им суровый обвинительный приговор

 "говоря, что  они  пали  вследствие  собственного  своего  внутреннего
ничтожества и что они не делают чести тогдашнему обществу" (143)

 Вопрос о чести можно оставить в стороне,  но вот что  касается  вывода
относительно "внутреннего ничтожества" земских соборов, то...

Павлову-Сильванскому и  не  приходит  в  голову  оспаривать  этот вывод
названных историков!  Он  следует  проторенным  путем:  для  начала  он
сбрасывает  со  счетов  английский  парламент,  как некое исключение из
правила, затем заявляет, что наш земский собор, хотя и "виновен", но не
очень,  "заслуживает снисхождения", так как западные сословные собрания
так же постиг бесславный конец.

 После Вестфальского мира во многих государствах Запада устанавливается
абсолютная  монархия.  Это значит,  что "глас земли" умолк или примолк,
представительные собрания либо  потеряли  политическое  значение,  либо
вовсе  прекратили  свое  существование.  Как  легко  отсюда  "доказать"
тождество западных  собраний  и  наших  соборов:  там  и  там  не  было
выработано никаких конституций,  само функционирование собраний не было
юридически упорядочено, равным образом дело обстоит и в отношениях этих
собраний к центральной власти. - Налицо таким образом полное тождество!

 Однако Павлов,   как  всегда,  забывает  о  "мелочах".  Верно,  те  же
генеральные штаты тоже не сумели завоевать власти,  и даже, кажется, не
пытались этого сделать. Гизо говорит:

"Из генеральных штатов не вышло ни одной важной меры,  которая имела бы
решительное влияние на  французское  общество,  ни  одной  значительной
реформы в правительстве, законодательстве, администрации."

Однако тот же Гизо добавляет:

"...Но они были протестом против политического рабства...  Иногда они -
лишь совещательный орган,  иногда - конвент." ("История  цивилизации  в
Европе", 173)

Можем ли мы что-либо подобное сказать о земских соборах? Слышны ли были
в России до Радищева "протесты против политического рабства"?

Далее, помимо  генеральных  штатов  существовали  другие  общественные,
вернее  феодальные объединения,  которые противодействовали королевской
власти,  ВОЕВАЛИ с ней,  были реальной политической силой. Общественная
политическая дееспособность не возникла вместе с генеральными штатами и
не исчезла вместе с ними,  у нас же ее не существовало  ни  до  земских
соборов  ни  после,  ни  во  время  их...  Польский  сейм  был  так  же
политически ничтожен, как и наш земский собор, но он был таковым в силу
совсем ДУГИХ причин,  нежели у нас - в силу того,  что феодалы в Польше
"победили"  не  только  короля,  но  и   собственное   представительное
собрание;   иначе  говоря  абсолютная  анархия  парализовала  в  Польше
деятельность сейма.  У нас же земские соборы были ничтожны  не  потому,
что наши феодалы имели "слишком много" прав,  как польские,  но потому,
что  были  вовсе  бесправны.  Наши  земские  соборы  затем  исчезли  не
вследствие борьбы,  не потому,  что проиграли эту борьбу, а потому, что
ВОВСЕ НЕ БОРОЛИСЬ не способны были  к  борьбе;  перестали  существовать
просто потому, что были неспособны существовать.

 Далее, с  падением  сословных собраний борьба на Западе между нацией и
властью вовсе не  закончилась:  она  отчасти  затихла,  отчасти  обрела
другие  -  мелкие,  частные  - формы.  Но это продолжалось относительно
недолго. С началом французской революции она вновь вспыхнула и на смену
эпохе  абсолютных  монархий  приходит  эпоха буржуазных революций.  И в
конце концов в  19  веке  принцип  разделения  власти  (властей),  идея
политического  суверенитета нации почти везде в Европе одерживает верх.
И легко угадать родословную возникших в это время западных парламентов:
косвенно  их  начало  коренится  в  сословных  собраниях предшествующих
времен (феодального и сословной монархии),  прямо - они были более  или
менее  точным  подражанием английскому парламенту - учреждению,  так же
феодального происхождения.  Что касается наших государственных  дум  20
века,  то  они  в  свою  очередь,  ведут  свою  родословную от западных
парламентов,  а никак не от земских соборов (о чем смешно и  подумать),
так  как  ГЛАВНАЯ  идея парламента - принцип разделения или ограничения
власти - в земских соборах попросту отсутствовала.  Вот,  собственно, и
вся суть дела.

 В заключение - несколько слов о периодизации русской истории. По мысли

Павлова-Сильванского период   от   1169   г.   (взятие   Киева  Андреем
Боголюбским) до 1565 г  (опричнина  Грозного)  соответствует  удельному
времени - это собственно "феодальный" период.  От Грозного до Петра 1 -
сословная монархия,  от Петра до 19 века  -  абсолютная.  Спрашивается,
почему  же  абсолютная  монархия  начинается  только  с Петра?  Потому,
говорит Павлов,  что Петр провозгласил "новое начало абсолютизма:  "Его
величество  есть  самовластный государь,  который никому в свете ответа
давать не должен".  Но так ли уж ново это начало?  Его провозгласил еще
прадед  Грозного Иван 3,  оно было задушевной идеей Ивана Грозного (см.
письма последнего к Курбскому).  Но  Грозный  не  только  "мечтал",  об
абсолютной власти,  но воплотил в плоть и кровь (буквально!) эту мечту.
Если  самодержец  может  казнить  и   миловать,   может   одаривать   и
экспроприировать,  то  это  абсолютная  власть.  Власть  Грозного  была
ограничена так  сказать  только  материально,  технически  -  но  таким
образом  ограничена власть всякого деспота,  - но никак не ПОЛИТИЧЕСКИ.
Политически власть великих  князей  и  раньше  была  ограничена  ТОЛЬКО
другими князьями, но в основе этого ограничения лежала не узурпация, не
разделение власти,  но кровное родство князей - их общая принадлежность
к   одному,  родовому,  источнику  власти.  Власть  киевских,  а  потом
московских князей никогда не была абсолютной на деле, но она таковой по
сущности,  ибо никак не санкционировалась, не ограничивалась обществом,
но  была  неотчуждаемой,  "абсолютной"  собственностью  рода.  Вся   ее
дальнейшая политическая эволюция состояла в том,  что сначала она стала
собственностью семьи (в ущерб родовым традициям),  а потом  и  вовсе  -
собственностью   ОДНОГО   -   самодержца.   С  Ивана  3  это  состояние
утверждается,  при Грозном - окончательно торжествует.  После  Грозного
абсолютное  самодержавие  обретает  более или менее рациональные формы,
"технически" совершенствуется - и только.  Но характер  власти  уже  не
меняется. Как всегда и везде народ стихийно может ворваться в политику,
как всегда приближенные могут оказывать подавляющее  влияние  на  царя,
могут даже "подавить" его до смерти, удавив подушкой или подсыпав яду в
пищу (как это было в 18 веке),  но в ПОЛИТИЧЕСКОМ отношении  со  времен
Грозного она (власть) не потенциально только, но РЕАЛЬНО абсолютная.

"Поубиваю своих братьев и сам сяду на стол киевский" - вот о чем мечтал
еще Святополк Окаянный на заре Киевской Руси.  И как  ни  печально,  но
именно   эта   программа  выражает  сущность  последующей  политической
эволюции вплоть до Грозного.  В чем  же  разница  между  Святополком  и
Грозным?  Только в том,  что если первому его начинания не удались, ибо
время еще не пришло,  то последний их довел до конца.  Отсюда - простая
периодизация  русской  истории:  от  начала Киевской Руси до Грозного -
период становления абсолютного самодержавия,  от Грозного до 19 века  -
период  абсолютного  самодержавия.  Для  сословной монархии не остается
места.  Впрочем,  если  под  сословной  монархией  понимать   сословное
государство  с  монархической формой правления,  то тогда она в России,
конечно существовала в период от Ивана 3 до 19 века.  Но если  под  ней
понимать  систему  разделения  власти пусть в какой угодно,  но в явной
политической форме,  то тогда никакой сословной монархии  в  России  НЕ
СУЩЕСТВОВАЛО,  как   не  существовало и  предшествующего ей (на Западе)
феодализма...



Hosted by uCoz