А.Усов

www.usoff.narod.ru

usoff@narod.ru

 

начало

 

ИВАН ГРОЗНЫЙ

 

5. Первый перелом: венчание на царство

 

Последующие четыре года жизни Ивана ничем особенно не замечательны с

исторической  точки зрения,  но для самого Ивана это было,  несомненно,

важное время.  Вообще возрастной период с 13 до 17 лет,  как  известно,

является  критическим  в жизни каждого человека:  в этот период окончательно формируется характер,  взгляды на жизнь и т.д.  Чем же эти  годы были наполнены в жизни Ивана?  Государственными делами он не занимался,

по-прежнему предаваясь забавам. Эти "забавы" между прочим, весьма дорого обходились населению: во время охотничьих походов Иван со своею компанией вели себя едва ли не как разбойники...  Вокруг  него  продолжали

кипеть боярские страсти. Кому из бояр удавалось войти в слишком близкую

доверенность к Ивану, тот немедленно возбуждал зависть и ненависть других и эти другие пускали в ход все пружины, что погубить своего удачливого соперника.  А Иван мог легко поверить всякому обвинению и,  не разобравши дела,  велеть отрубить голову своему вчерашнему приятелю.  Как он вообще жил в это время, вернее, ЧЕМ жил, что чувствовал? С.М.Соловьев роняет удачное слово, он говорит: Иван в этот период то БРОСАЛСЯ на бояр,  то прощал их.  Это словечко "бросался", кажется, может дать представление о его тогдашнем душевном состоянии.

 

Он вырос сиротой,  ни от кого не видел родительского внимания и заботы. Были,  впрочем,  люди, которые тепло к нему относились и к которым он, вероятно, был по детски привязан: это его нянька Агриппина, Телепнев -Оболенский, Иван Бельский,  митрополиты Даниила и Иоасаф,  но  всех этих  людей  ненавидевшие  их бояре кого казнили,  кого сослали в заточенье, несмотря на слезы и просьбы маленького Ивана. Он вырос с травмой и злобой в душе. Однако в этих детских его потрясениях было и нечто положительное: по крайней мере, он мог ясно видеть кто  ему  друг,  а  кто враг.  Ставши подростком, ему приходиться переживать испытания уже другого рода.  Вокруг него льется кровь: кому режут язык, кому рубят голову,  кого рассылают по дальним городам - это бояре сводят друг с другом счеты.  Но они не могут действовать сами собой,  но только ЧЕРЕЗ  царя. Следовательно, что же означают эти казни? Они означают, что Иван раздираем борьбой и противоречиями: со всех сторон на него давят, возбуждают ненависть друг  к  другу,  вкрадываются в доверие или подрывают веру во вчерашних друзей.  Он бросается то на тех,  то на других, то милует, то казнит. Никому  он не может верить,  ни на кого не может положиться,  он одинок,  его мучают страхи и действительно, есть чего опасаться: вокруг него беспрестанно плетутся интриги и заговоры. Какое-нибудь простое недоразумение легко может повергнуть его в панический страх.  Однажды  на прогулке ему встретилась толпа новгородцев,  которые стали его о чем-то просить; Иван не пожелал их слушать и велел своим дворянам прогнать их. Новгородцы  заупрямились,  завязалась  драка,  с обоих сторон было убито несколько человек. Иван вообразил, что это было кем-то подстроенное покушение  на него и поручил своему дьяку разведать кто подучил новгородцев. Тот донес, что виновны трое бояр, в том числе упомянутый выше царский любимец Федор Воронцов. Иван, не долго думая, приказал всем троим отрубить головы...

     Молодой человек,  без твердых понятий без опоры как внутренней, так и

внешней,  не может жить одним сладострастием  и  садистскими  забавами;

Иван был слишком развит,  чтобы жить как животное. Но что же он мог видеть,  когда оглядывался вокруг себя,  что мог думать и чувствовать в те минуты,  когда пытался понять свое положение и свою жизнь?  Рядом с ним не было ни одного близкого человека, следовательно, первое, что он должен был испытывать - это одиночество. В то же время, сомнительно, чтобы он испытывал глубокую внутреннюю потребность в общении,  в  интеллектуальной и духовной близости с другими людьми. Та легкость, с которой он казнил своих друзей говорит о том,  что он не способен был  к  глубокой подлинно человеческой привязанности к другому. Следовательно его одиночество - это было не то  одиночество,  которое  пробуждает  в  человеке

пусть грустные, но поистине драгоценные мысли и чувства, которые делают

душу богаче,  раскрывают глаза на жизнь; сама горечь такого одиночества

идет человеку на пользу способствуя его самопониманию,  самовоспитанию,

внутреннему росту.  Одиночество Ивана было иного рода - это одиночество

злобного  загнанного в угол зверя.  Оно проистекало не из потребности в

общении и невозможности такового, но от ясного сознания своей беспомощности,  беззащитности.  Это был просто страх за свою жизнь.  Он не имел вокруг себя никакой точки опоры ни в каком смысле,  ни  внутренней,  ни

внешней, он задыхался словно в вакууме, задыхался собственным страхом и

от этого чувствовал его еще острее. Он казнит направо и налево, но это не дает ему выхода из положения; ему нужна точка опоры и он лихорадочно ищет ее. Он должен вырваться из этого омута боярских распрей, подняться над ним,  обрести самостоятельность,  независимость,  какую-то защищенность,  наконец. Это не столько политический расчет, сколько психологическая потребность,  не столько политика, сколько инстинкт самосохранения. И он, как ему кажется, находит выход из положения. Однажды, будучи 17 лет от роду, Иван вдруг объявил боярам и митрополиту, что он намерен венчаться на царство, а потом жениться.

 

Летописец говорит,  что бояре и митрополит от радости заплакали, видя что такой молодой государь ни с кем не советуется, а действует "по внушению промысла божия", т.е. самостоятельно принимает решения, в переводе на наш язык. Иловайский выражает сомнение по этому поводу и говорит, что "едва ли на его решение не повлиял тот же митрополит".

    Это очень тонкая и важная деталь:  история не дает ясного  ответа  на вопрос насколько  самостоятельно Иван принял решение венчаться на царство,  но ответ на него принципиально важен для нас, ибо это как раз тот штрих,  который  позволяет нам разгадать тогдашние отношения и характер Ивана, заглянуть, так сказать, за кулисы истории и увидеть то, что скрыто от глаз историка.

    Что значит "венчаться на  царство"?  Венчание на царство - это был обряд, которым как бы освящались и узаконивались права вел. князя на верховную власть. Дед Грозного Иван 3 венчал на царство своего внука Дмитрия в знак того, что он делает Дмитрия наследником престола. Этому примеру и желает  следовать Иван,  но смотрит на дело  шире:  он  заявляет "что хочет венчаться на царство по примеру своих прародителей,  начиная от великого князя Владимира Мономаха." (Илов.152) Мало того, к прежнему титулу "великого князя" он присоединяет титул "царя". Потом он обратился за подтверждением своего царского титула к цареградскому патриарху и получил  от того утвердительную грамоту.  И наконец во времена Грозного явилась теория,  которой сам Грозный является если не автором, то вдохновителем, теория, согласно которой Россия есть "третий Рим", наследница двух предыдущих:  Римской империи и Византии: "два Рима пали, третий стоит,  а четвертому не бывать". По этим понятиям русский царь является прямым наследником римских императоров. (Ил.153) Итак мы видим не просто обряд венчания,  этот обряд сопровождается еще рядом действий, из которых ясно,  что Иван смотрит на царский статус чрезвычайно серьезно; его "воцарение" сопровождается переворотом в понятиях, порождает целую государственную идеологию.  Если еще вспомнить,  что мысль о своем  царском величии  и  значении была главной задушевной мыслью Ивана на протяжении всей его жизни, что абсолютизация власти была теорией и практикой всего его царствования,  то ясно,  что идея венчания на царство не могла быть посторонним советом;  она выпестована самим Иваном как попытка  обрести

собственный законный нерушимый статус,  как результат всех его размышлений о своем месте и роли в государстве Российском, как ответ и компенсация за все те унижения, которые он пережил в детстве и переживал непрерывно.  Это и было, как ему казалось, выходом из того тупика, в который его загнала борьба бояр.

 

Что же  касается женитьбы,  то и здесь следует заметить,  что у 17-ти летнего молодого  человека  есть все основания жениться и помимо посторонних советов. Но не означало ли это намерение жениться попытку обрести близкого человека,  попытку выйти из личного одиночества,  в котором несомненно пребывал Иван?  Вряд ли.  Известно как выбирали царских  невест: ни  о каком духовном взаимном влечении жениха и невесты не было и речи.  Раз уж Иван решил, так сказать, обрести самого себя в политическом  смысле,  то  же  самое он должен был сделать в плане личной жизни: стать не мальчиком,  но мужем. Этим и объясняется его намерение жениться,  если  причин естественных недостаточно. Что же касается того якобы огромного и благотворного влияния,  которое оказывала  впоследствии  на Ивана  его  жена Анастасия и о котором говорят нам историки,  то неясно прежде всего О ЧЕМ они говорят ибо что такое  была  Анастасия  и  какое влияние она оказывала на Ивана,  обо всем этом собственно говоря ничего неизвестно.  Если же принять во внимание,  что женившись Иван продолжал свой  разгульный образ жизни,  а после смерти Анастасии уже через неделю женился вторично, то вряд ли его нравственная связь с женой была глубокой.  Как  мы уже заметили,  Иван вообще не был человеком,  способным к глубоким отношениям.

 

Итак, Иван по личному,  вроде бы, почину становится царем и мужем. Но КАК он становится тем и другим?  Если исключить саму возможность личной привязанности, любви Ивана к Анастасии до женитьбы на ней, то тогда получается,  что его женитьба НЕ МОГЛА НЕ БЫТЬ  делом  боярской  интриги. Так, собственно, всегда и было: не новость, что короли не могут жениться по любви.  Женитьба государя - не частное дело. Но одно дело, когда монарх женится, руководствуясь пусть не очень возвышенными, но СВОИМИ расчетами и соображениями,  другое дело, когда ЗА НЕГО делают эти расчеты,

когда  кто-то преследует собственные цели,  устраивая царскую женитьбу. Зная ту атмосферу, в которой жил Иван,  его несамостоятельность, зависимость от окружения,  ту роль,  которую впоследствии получили Захарьины, родственники Анастасии, можем ли мы предположить, что Иван был свободен

в  деле  своей женитьбы,  что его женитьба не стала БОЯРСКИМ делом?  Не

должны ли мы предположить,  что попытка Ивана посредством женитьбы  обрести личную самостоятельность была ФАКТИЧЕСКИ его поражением и в этом, глубоко личном, интимном деле. Правда, много позже, Иван обвиняет своих бояр в том,  что они извели его первую жену,  но не в том,  что они его

женили на ней.  Но это можно объяснить тем,  что  выбор  бояр  оказался

удачным;  неизвестно в чем бы он еще их обвинил, сложись у него отношения с первой женой так же как они сложились, например, у Петра 1.

 

Однако важнее другое - его царское венчание.  Иван пытается дистанцироваться от боярства,  подняться над ним,  освободиться от его влияния. Но опять же, КАК он это делает? Берет в руки бразды правления? Разгоняет своих явных недругов?  Ищет,  формирует опору в обществе? Наращивает свою реальную политическую силу?  Ничего подобного.  Он утверждает себя не на деле,  а на словах,  мыслит и действует совершенно демагогически и, так сказать, риторически: вместо того,  что забирать в руки реальную власть, он воздвигает СИМВОЛ своего суверенитета,  т.е. утверждает внешнее величие в противовес внутреннему ничтожеству. И чем менее он бы способен реально возвыситься, тем с большим энтузиазмом отдается идее царского венчания.  И если  он  был столь несвободен внутренне,  то можем ли поверить,  что это его внешнее возвышение и освобождение не стало очередной боярской  интригой,  а  он сам,  становясь царем, не подпал под еще большую зависимость от окружения?

    В общем, вряд ли мы ошибемся,  если предположим, что женитьба и венчание на царство есть сложный клубок противоречивых отношений,  в котором тесно сцеплены и переплетаются как зависимость царя от окружения, так и страстная попытка разорвать эту зависимость. Это дает нам повод лишний раз задуматься над тем в какого рода зависимости оказался Грозный и вообще над отношениями тогдашнего времени.

 

Можно ранить  оружием в бою,  можно силой сделать человека рабом. Но можно иначе поставить человека в зависимость: а именно, завладев всей его частной,  личной жизнью,  чтобы человек не мог ни сесть, ни встать, ни жениться, ни заниматься делами, ни развлекаться самостоятельно,  - и тогда от тех,  кто заправляет его частной жизнью  он окажется  в  еще  большей  зависимости,  чем раб - от своего господина.

     Внешняя зависимость сменяется зависимостью  внутренней,  следовательно,

тем более глубокой и унизительной. Следовательно, и борьба за освобождение от этой зависимости будет так же борьбой  внутренней,  скрытой,  но тем более жестокой.  Вокруг Ивана не слышно грома битв,  не видно враждебных дружин,  но беспрестанно льется кровь, но это не значит, что она льется беспричинно,  не значит, что нет врагов, нет борьбы. Борьба разворачивается в плоскости личных отношений.  Каждый борется не  за  имущество, не за землю не за княжество, - битвы за все это уже завершились и все они проиграны боярством - но за суверенитет своего  "Я",  за  то кому быть рабом,  а кому - господином.  Имущество можно поделить, землю - размежевать и т.д.  Но вот раб и господин не могут разделиться меж  собой,  это две противоположности, которые существуют только по отношению друг к другу и несовместимы друг с  другом.  Это  величайшая  напряженность,  где нет средних линий, компромиссов, где каждый либо раб, либо господин. Внешняя эволюция боярско-княжеских отношений уже завершилась: все бояре уже утратили права собственности и внешний политический суверенитет - право отъезда и т.п., - все они -  царские  холопы.  Но  этим борьба не закончилась,  но вступила в последнюю фазу.  Закончилось время внешних, видимых противоречий, настало время внутреннего перелома. Легко  подчиняться  внешне,  часто даже очень выгодно,  подчиняясь внешне, быть фактически господином, хозяином дела. Но невозможно внутренне смириться с рабством,  ибо здесь уже некуда отступать, нет места для лицемерия:  либо ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО раб,  либо ДЕЙСТВИТЕЛЬНО господин.  

    Изначально в человеке нет ничего,  кроме сознания своей свободы, кроме сознания того, что он принадлежит сам себе. В этом сознании и состоит элементарное содержание  "Я".  Поэтому  без свободы это самое "Я" теряет смысл,  оно становится непрерывным  сознанием  собственного  ничтожества,  особенно русское "Я", которому всегда был свойственен не столько западный индивидуализм, сколько восточный эгоизм и анархизм, и которое осталось чуждым так же и религиозным идеям смирения, внутреннего совершенствования, как равно и светским идеям стоицизма и проч., - идеям,  которые  политическую свободу более или менее девальвируют.  Для такого «Я» нет ни путей отступления, ни малейшей отдушины: насколько чужды ему идеи внутренней свободы (в противовес внешней, политической), настолько труднее ему смириться с холопским положением. И даже смирившись с ним, оно тем более яростно заявляет свои «права». Последние, правда,  давно попраны, но что с того? «Гордыня» распирает и требует «удовлетворения» - здесь нет уже ни политики, ни даже здравого расчета, это уже страсть, которая тем сильнее, чем она темнее, т.е. чем меньше в ней толку и смысла.

    Короче говоря,  переход боярства «из князей да в грязь» и без того трудный и болезненный должен был породить особенно яростный взрыв страстей именно на завершающей своей стадии, когда боярство сидело уже по уши в грязи, в смысле: результат борьбы был уже предрешен и не в его пользу. Последним глотком свободы  невозможно поступиться, как утопающему невозможно поступиться последним глотком воздуха. Именно потому, что он последний цена ему – жизнь.

    Такого рода борьба началась между Грозным и боярством. Женитьба и венчание на царство было, конечно собственным делом Ивана, возможно даже целиком было его инициативой. Но думать будь-то он таким путем хотя бы отчасти «возвышался» и освобождался от влияния боярства было бы наивно: борьба, собственно говоря, только начиналась. Даже более того: мы уже заметили закономерность: чем выше княжеская власть, тем острее борьба вокруг нее за влияние на нее. Так что вполне возможно, что эта попытка вырваться из под боярской опеки закончилось тем, что Иван оказался в еще большей зависимости от нее.

 

6. Второй перелом. Иван и "земцы"

 

Первое время после царского венчания и брака все оставалось по старому. Государством  продолжали  править  Глинские,  которые были ничем не лучше Шуйских (Илов.154),  Ивану же до земских дел не было никакого дела;  он  по прежнему  предавался  праздности и своим порочным страстям. Земля пребывала в небрежении. Но потребность в земском обустройстве уже была  столь  велика  в обществе,  что явились уже и люди осознавшие ее, способные и готовые приступить к делу. Эти люди уже дали о себе знать в период боярского правления. Телепнев - Оболенский, Иван Бельский – первые представители "земцев".  Понятно,  что по мере назревания  общественных проблем этих людей должно было становиться все больше. Естественно, что первое, о чем должны были думать эти люди, так это о том, как бы приблизиться к царю.  И вот они,  случайно ли, намеренно ли, начали группироваться вокруг трона.

     Но царский трон - это не то место, вокруг которого могут "группироваться" все желающие. К царю можно приблизиться только в том случае,  если он сам этого пожелает. Следовательно, мы должны попытаться  представить  себе  чем жил царь в это время,  что побуждало его сближаться с "земцами". 

     Мы сказали только что, что после царского венчания и женитьбы он жил как и прежде.  Но мы должны выйти за исторический контекст этого "прежде",  именно,  "прежде" означает не только  то, что Иван вел прежний образ жизни, это означает и то, что он жил прежними мыслями и чувствами.  Венчание на царство и женитьба не дали ему выхода из положения, в котором он находился.

     Позже Грозный писал об одном из "земцев", знаменитом Алексее Адашеве:

 

  "Был... при нашем дворе собака Алесей Адашев... еще в дни нашей юности, не пойму каким образом возвысившийся из телохранителей; мы же, видя все эти измены вельмож, взяли  его из навоза и сравняли его с вельможами, надеясь на верную его службу." (Переписка Грозного и Курб. 140)

 

Это место способно многое объяснить и говорит больше, чем  может быть желает сказать Иван.

    Он чувствует себя среди своих вельмож пленником в стане врагов;  при  этом  даже и не важно насколько это объективно так, главное что он так чувствует и так понимает свои отношения к  ним.  Естественно, он  пытается найти вокруг себя какую-то опору против них.  С этой целью он стихийно сближается с  людьми низшего  звания,  возвышает их,  противопоставляет их боярству;  своим возвышением они обязаны лично ему и потому должны быть надежной опорой в его борьбе с боярством. Этот процесс сближения происходит стихийно,  полуосознанно: Иван говорит: не пойму каким образом Адашев возвысился из телохранителей,  -  это  очень понятно, естественно; мы верим Ивану, что он действительно не понимает, или забыл как это было.  Человек одинокий,  мучимый  страхами  за  свою жизнь,  ищущий  постоянно  в ком-то внешней опоры, сам не замечает, как в близкую доверенность к нему входят люди еще вчера малознакомые, чужие. Ребенок прячется от опасности в материнских юбках,  страус прячет голову в песок,  Иван окружает себя незначительными людьми,  ищет в них  опору, и все это происходит инстинктивно, само собой. Иван не продумывал никаких комбинаций,  весь этот кружок складывался в результате и в ходе  личных отношений: случайный взгляд, жест, слово могли расположить Ивана к тому или иному человеку, и вот этот человек становился его близким, доверенным лицом, потом же, спустя годы, Иван и сам не может вспомнить как это так получилось.

     Но это  лишь один способ, которым будущие "земцы" приближались к царю.

Вспомним предположение Полевого о партии Захарьиных, которые стремились

вырвать Ивана из-под влияния Глинских, с этой целью женили его на Анастасии,  и окружали его людьми способными воздействовать  на  него  силой слова  и духа.  Примкнувший к этой партии митрополит Макарий специально для этой цели и вызвал из Новгорода попа Сильвестра. Потом, как увидим, у "земцев" с Захарьиными вспыхнет вражда, но сейчас, когда общим врагом были Глинские,  а "земцы" еще не сложились в устойчивый кружок, царские родственники  и  явились той силой, которая «проталкивала» к царю новых людей, своих временных попутчиков. Таким образом, межбоярская борьба затягивала в свой оборот этих новых людей, открывала им лазейку, через которую они могли приблизиться к трону.

     Итак, вокруг Ивана начал складываться круг лиц, в котором Иван надеялся

найти опору  против  боярства,  следовательно,  круг этот автоматически становился в оппозицию крупному боярству.  Что же могли из себя  представлять  эти  люди?  Они должны были служить,  только службой они могли удержаться на поверхности, за многими из них не было ни родословной, ни богатств.  Кому служить? Царю или государству. Из таких людей – временщиков, собственно говоря, - и выходят как злодеи,  казнокрады так и реформаторы.  Но они были в  естественной оппозиции к высшему боярству,  к казнокрадам и "кормленщикам",  следовательно,  в оппозиции к их корыстным интересам.  Их положение  обязывало трудиться на благо общества. Следовательно, их оппозиционность делала их "земцами",  т.е.  носителями интересов общества и  государства.  Держались ли они как-то друг за друга, составляли ли уже тогда какую-то партию? Строили ли какие-то планы относительно влияния на царя? Об этом мы ничего  не  знаем.  Историки  называют нам имена главных деятелей – это Сильвестр и Адашев. Из биографии того и другого так же почти ничего неизвестно: Сильвестр был новгородский священник,  Адашев - случайный человек из низов,  которого,  как мы видели,  Грозный приблизил к себе по каким-то  ему  самому неясным причинам.  Кроме того в этот круг входили некоторые представители и  высшего  боярства:  знаменитый  впоследствии князь Курбский, князья Воротынский, Одоевский, Серебряный и др. (Костомаров. 406)

     Таким образом, Иван мало-помалу оказывался между двумя враждебными полюсами: с одной стороны,  это его старые родственники по матери  Глинские, с другой - новые родственники со стороны жены, Захарьины, митрополит Макарий, затем Шуйские и др. и наконец, - новоявленный кружок "земцев".  При этом сам Иван был не из тех правителей, которые своими приближенными и придворными партиями играют  как  шахматными  фигурами;  не столько он играл своими боярами,  сколько они играли им. Он это чувствовал,  понимал,  стремился выбиться из-под этой власти, однако отделаться от опеки одних он мог лишь той ценой,  что немедленно попадал под опеку других. Ища спасения от одних, он прятался за других, и тем самым впадал в новую зависимость от этих последних. Это-то обстоятельство придавало межбоярским противоречиям и борьбе особенно  разнузданный,   непримиримый характер.

     Учитывая все  это, легко  понять,  что вокруг Ивана назревал очередной кризис, очередной переворот,  ибо долго пребывать меж двух, а то и трех огней он по своей сути был неспособен,  да это было и объективно невозможно. Боярские  группировки  лишь временно и вынужденно могли терпеть

друг друга и это было единственной формой компромисса  между  ними,  но при первом же поводе они должны были вступить в смертельную схватку.

     Другая сторона  дела:  если среди "земцев" и не было никакого коллективного сговора и общих планов на будущее,  то каждый из них по отдельности,  наблюдая за царем,  мог и наверняка имел такие планы. Для этого

были основания. Они видели: царь был зол и жесток, но он был еще слаб и труслив, легко  подчинялся  внешнему  влиянию и даже,  несмотря на свой

царский сан,  легко мог впасть в раболепство перед  внешней  силой  как только наталкивался  на  ее.  По этой причине он постоянно пребывал под

чьим-нибудь влиянием.  Он с детства был постоянно зависим от  окружения,

он и сейчас уже был наполовину в зависимости от "земцев", наполовину от

своей родни.  Поэтому будущим реформаторам оставалось только ждать подходящего случая,  чтоб окончательно завладеть доверием царя.  Но  чего,

собственно, ждать,  какого случая? "Ни любовь Анастасии, ни советы доблестных мужей не трогали Иоанна", говорит Полевой. (т3с421) Что же могло тронуть  его?  Один эпизод из этого периода его жизни дает нам ответ

на вопрос.  Однажды во время охоты перед Иваном предстала толпа псковичей,  которые  хотели  искать у него управы на своего наместника.  Иван разгневался, бил жалобщиков, издевался над ними; те уже ждали казни. "В

это мгновение донесли Ивану о страшном знамении:  колокол-благовестник,

висевший подле Ивановской колокольни в Москве,  оторвался и упал." (По-

левой.т3с422) Иван бросил псковичей и поспешно отправился в Москву.

      Что же,  стало быть, на него действовало сильнее любви, разумных советов,  сладострастных  забав?  Страх.  Он мог неистовствовать лишь до тех пор,  пока не получал отпора.  Причем иногда достаточно было самого ничтожного отпора, чтобы Иван от приступа ярости впал жалкое состояния напуганного ребенка.  Дерзкое слово юродивого,  нелепый слух, какая-нибудь примета, вроде  описанной только что (упал колокол) - и вот вместо тирана перед нами трепещущий раб, вместо палача - кающийся грешник, пишущий синодики

с именами своих жертв... "Земцы" должны были ждать случая, который НАПУГАЛ бы Ивана и тем самым парализовал его волю.

    И они его дождались.

 

Однажды в  Москве  произошел страшный пожар и вслед за ним - народный

бунт. То и другое потрясли царя,  он утратил самообладание.    послал Господь, - писал он потом, - на нас тяжкие и великие пожары... И от сего вошел страх в душу мою и трепет в кости мои,  и смирился дух мой..."

(Н.Полевой.т3с524)  Однако  оба  бедствия,  бунт и пожар были не только

проявлениями природной и народной стихии.  Ненавидевшие Глинских  бояре

воспользовались ими,  чтобы спихнуть Глинских.  Был пущен нелепый слух,

будто княжна Анна Глинская со своими детьми вынимали сердца  человеческие, мочили их водою и тою водой кропили город и оттого-то начался  пожар.  Царь,  слывущий в нашей истории за книжника,  чуть ли не ученого,

поверил этой дикости, поручил боярам произвести розыск. А толпа на площади  уже кричала "Глинские сожгли нас!..  Смерть Глинским!" (Н.Полевой. т3с424) Один из Глинских попытался было скрыться,  но толпа его нашла и убила,  начался бунт...  Мятеж, в конце концов, был усмирен,  но вместе с ним и закончилось правление Глинских.

    Но ни Шуйские,  ни Захарьины не явились во главе управления.  Вокруг трона царила,  судя по всему, сумятица. Боярские партии видимо ослабили

друг друга своею борьбой настолько, что новые,  до этого второстепенные люди внезапно получили возможность выдвинуться.  С другой  стороны, что же видел Иван вокруг себя?  Ужасы пожара, "мятежные сонмы бояр своих" и - зрелище куда более страшное -  "разъяренную  чернь  московскую, прибежавшую к нему с дрекольями и неистово вопиющую: "Выдай нам злодеев наших и твоих изменников!" (Н.Полевой.т3с424)

     И вот в этот то момент Сильвестр и предстал перед царем. Неизвестно что он ему говорил, "современники сказывают только,  что Сильвестр указал ему  на  дымящееся  пожарище московское; возвестил ему, что пожары, смятение народа, страшные следствия сего смятения, суть тяжкие плоды греха царева, за него же казнится народ..." и т.д.  и т.п.  (Н.Полевой 424,425) Сам Грозный потом вспоминал,  что Сильвестр запугал его какими-то "детскими страшилами". Как бы то ни было,  Сильвестру удалось овладеть волей царя. Зверь сник, притих, смирился и как будто даже проникся человеческими помыслами, жаждой деятельности на благо общества…

 

Что же стояло за этим перерождением и было ли это действительно перерождением? Он сам отвечает на этот вопрос, вслушаемся в его речи:

 

  "...Я остался от отца своего четырех лет, а от матери осьми лет. Бояре и вельможи о мне не радели и стали самовластны; именем моим сами похищали себе саны и почести, никто не возбронял им упражняться во многих корыстях,  хищениях и обидах.  Они властвовали,  а я был глух и нем  по своей юности и неразумию. О лихомцы, хищники и неправедные судьи! Какой ответ ныне дадите нам за многие слезы,  из-за вас пролитые?  Я чист  от крови сей, а вы ожидайте своего воздаяния." (Илов. Царск. Русь 158-159)

 

Как-то слишком  уж  скоро  для кающегося Иван или забывает свои собственные грехи или перекладывает их на бояр своих, слишком легко из позы кающегося  грешника  становится в позу судьи и обличителя.  И как это у

него фальшиво выходит!  "Какой ответ дадите нам за многие  слезы  из-за вас пролитые?",  - грозно вопрошает он бояр, и тут же спешит выгородить себя: "Я чист от крови сей...". Нет, это не слова кающегося и продиктованы они не пробудившейся совестью.  Иван ВОССТАЕТ на врагов своих,  на своих мятежных бояр - вот подлинный смысл речей его.  При этом он живет не одним днем.  Как вспомню,  говорит он в другом месте, смерть братьев отца моего,  немилосердно замученных боярами, так весь слезами заливаюся, и в покаяние прихожу, и прощения у них прошу за юность свою и неведение, т.е.  за то что не мог остановить бояр, казнить их, отомстить им. (Н.Полевой. т3с523)  Стало  быть, он помнил, что делали бояре в дни его беспомощного детства,  эта память жгла его,  оскорбляла, взывала к возмездию.  Ненависть  к боярам давно уже стала задушевной страстью его.  И вот теперь, благодаря стихийному бедствию, эта старая борьба вдруг ожила в его душе;  все старые раны и обиды обнажились вновь. И вновь он ощутил себя беспомощным младенцем,  страх сковал его душу...  Да,  вот  в  этом-то и состоит самое главное:  несмотря на царское венчание, на зрелый возраст, он как и раньше не является самовластным государем,  который кого хочет казнит, кого хочет - милует, нет у него власти над боярами,  он окружен ими со всех сторон,  он  одинок, поэтому он  сам  БОИТСЯ их.  Для подлинного царя нет ничего проще,  чем казнить неугодного подданного, для Ивана - это тяжкая борьба, в которой

он мечется изыскивая то одно, то другое средство.

      Но если раньше он пытался отгородиться от бояр царским своим титулом, теперь он переходит в атаку  на них.  Но причина и особенность этой борьбы в том,  что он не только внешне,  но и главное,  внутренне чувствует себя несвободным  от них,  поэтому его бунт против бояр - это прежде всего внутренний, нравственный бунт; он никого еще не казнит, не ищет никакой физической опоры против бояр, он стремится нравственно освободиться от них, освободиться от страха перед ними. ПОЭТОМУ он апеллирует к земле,  к народу, кается перед ним,  рассуждает, обличает и т.д.; короче говоря, он перебегает в стан "земцев" и там ищет опоры против "кормленщиков".  Бегство на  сторону  народа,  поза справедливого и праведного государя – верный моральный оплот против бояр. (Не этот ли «маневр» Грозного породил известный народный предрассудок «царь - хороший, бояре – плохие»?).

      Но что же он при этом ДЕЛАЕТ? Ведь не слова, дела прежде всего важны.  Он не выступает как самостоятельный  правитель:  все  что он делает - это принижает одних и возвышает других;  возвышает их,  поручая им важные дела,  т.е. наделяя властью,  приближая  к себе,  т.е.  впадая в личную зависимость от них. Вырвавшись из плена одной боярской партии, он опять оказывается в плену у другой.  Как всякий внутренне ничтожный человек, он ищет точку опоры вовне - это не его ошибка, это его натура - источник всех ошибок.

     Пока он  громогласно  каялся в грехах молодости,  обличая при этом не столько себя, сколько своих старых обидчиков или кого он считал таковыми, государственными делами полностью овладела партия Сильвестра и Адашева.  Земская воля парализовала и подавила царскую самодержавную волю.

Произошел подлинный переворот.  Именем царя «земцы» приступили к решению накопившихся общественных проблем.

 

Внешне все выглядело блестяще: Грозный впервые в истории России созывает земские соборы,  впервые мы видим открытый разговор царя с народом; царь произносит речи,  в которых демонстрирует ум,  великодушие, готовность служить общественному благу; он назначает "правдивых" судей и чиновников, становится инициатором внутренних преобразований, под его началом являются Стоглав и Судебник; во главе войск он выступает в походы против неверных, перед ним падают Казань и Астрахань, начинаются успешные атаки на Крым... Казалось бы перед нами великий народ с великим монархом во главе и государство,  восходящее к  своему  величию.  Однако, всмотревшись  ближе, мы замечаем поразительный диссонанс.  Над Стоглавом работали, по-видимому, митрополит Макарий и Сильвестр, над Судебником - некие "судьи правдивые" (Кост.407) имена коих остались неизвестны истории;  на завоевание Казани,  на этот великий воинский подвиг, Грозного, как он сам признается, везли его приближенные "словно пленника", завоевание Астрахани произошло чуть ли не само собой, уже безо всяких подвигов с чьей бы то ни было стороны, наконец, завоевание Сибири произошло уже и вовсе без царского ведома.  Мы видим великие дела, но не видим их автора!  Царь везде стоит как бы в отдалении;  в лучшем случае он номинально возглавляет то или иное начинание,  но внутренне он холоден к делу, безучастно взирает на него со стороны, а иногда так прямо противится тем свершениям,  которые потом составят славу его царствования. Следовательно,  кто-то  действует  рядом с царем и за царя?  Но кто же это действует и,  главное,  КАК действует?

      Царь был рядом, но он был НИ ПРИ ЧЕМ.  Сильвестр  и Адашев не только правили его именем,  они правили ИМ САМИМ.  Они подавили его личность,  они решали, сколько ему есть, пить и спать с женой! Наступило время славных дел и великих свершений и великого же унижения царя.  "Сторонники Сильвестра сознаются,  что  Сильвестр обманывал царя, представлялся в глазах его богоугодным человеком, облеченным необыкновенной силой чудотворения, что он, одним словом, дурачил царя ложными чудесами,  и оправдывают его поступки только тем,  что все это делалось для хороших целей".  (Кост.433)  Курбский,  единомышленник Сильвестра позже писал Ивану:  "О,  по правде и я скажу: хитрец он (Сильвестр) был, коварен и хитроумен,  ибо обманом  овладел  тобой..."  (Переписка  169) Грозный  оказался  на  вершине славы,  но на этой вершине он пребывал с позволения и под пристальной опекой своих наставников,  - и это он, самодержец, государь всея Руси! Ясно, что пройдет время, изменятся обстоятельства и Грозный прозреет,  и увидит весь позор  своего  величия,  и тогда - новый кризис и очередной переворот.

 

7. Грозный как деятель 

 

Петра 1 легко представить склонившимся над чертежами и книгами, или - на верфи с топором в руках, или - принимающим решения на каком ни будь государственном совете, и уж конечно - в качестве военачальника. Представить Грозного за всеми этими занятиями весьма затруднительно. Ни к какому труду он, что называется, с детства не приучен (хотя и Петра 1, я думаю, никто в детстве не приучал орудовать кувалдой или топором).   На войне он трус, в молитвах - лицемер, фарисей; как книжник и грамотей – просто смешон: на иные его изречения вроде «Болгария есть та же Эфиопия» даже и не знаешь, как реагировать. Наконец, в писаниях своих… - вот здесь он, да,  ярок, силен, убедителен, но в том смысле, однако, в каком «убедителен» человек, в исступлении и ярости своей доходящий едва ли не до помешательства.

     За какое бы дело Грозный не взялся, все то у него выходит как-то не очень... Только казни, да вот, пожалуй, еще «громы и молнии» ему удаются. В остальном же, т.е. в любом нормальном деле он никто.

     Пожалуй, вот в этом-то и состоит единственное его «деловое качество»:  он не способен ни к какому делу. Но это объективное качество должно быть следствием субъективных черт его характера.  Главная из этих черт очевидна, не нуждается в доказательствах: Грозный - это человек БЕЗ СОВЕСТИ.

 

  "Бессовестный человек" - это, собственно, расхожая фраза, штамп, который нередко мало что определяет в человеке,  но по отношению к Грозному  этот  штамп наполняется очень конкретным смыслом.  В самом деле, Грозный никогда не испытывает угрызений совести, он только боится: боится бояр,  народа, польского короля или крымского хана, боится всяких примет, всех сил земных и небесных. Он не противостоит своим страхам и переживаниям, он раздувает их, они соответствуют его натуре. В нем отсутствует всякая внутренняя сдержанность,  его душа экстенсивна по сути.  При другом воспитании он был бы, возможно, менее злобен, но столь же неглубок, менее жесток, но столь же холоден и равнодушен, сделал бы менее преступлений, но не свершил ничего доброго.

 

   Совесть -  это  далеко  не  только этическое понятие.  Совесть – это прежде всего, потребность в самоотчете и самооценке. Совесть – это интенсивность духа. Совесть - это та высшая точка мышления,  в которой сознание переходит в самосознание, в которой мышление перестает быть некой способностью наряду  со  способностью ходить,  жевать и т.п.,  но становится СМЫСЛОМ,  центром бытия, высшей инстанцией, в которой субъект сам себе подводит итог и выносит приговор.

     В узко этическом смысле совесть - это потребность искупить вину, исправить ошибку и проч. В самом общем смысле это… тоже ощущение «вины», но вины не за то, что сделано что то не так, а за то, что еще НЕ СДЕЛАНО ТО, ЧТО ДОЛЖНО; это сознание своей правоты и правды, и одновременно мука от сознания того, что эта правда в тебе – как в могиле. Но она – эта правда твоего бытия – она живая, она ищет выхода, требует  реализации.

    Совесть поэтому есть то качество сознания, которое сообщает определенное качество так же и деятельности этого сознания. Не даром говорят: добросовестный труд,  работа на совесть и т.п.  Действительно, посмотрите  внимательно,  КАК  сапожник  починил ваш сапог, и вы увидите, есть ли у него совесть. Совесть - ничто иное, как положительная связь с внешним миром,  иначе говоря, возможность и потребность самоутверждения посредством созидания.  Совесть - это жажда действительности, реального бытия, потребность осуществления вовне.

     Сознающее себя сознание - это состояние, в котором до предела доводится противоречие между мышлением и бытием,  и тем самым полагается необходимость разрешения этого противоречия. Чем глубже сознается это противоречие,  тем свободнее отдается сознание внешней  деятельности,  тем мощнее его напор.  Следовательно, совесть - это напряженный мускул,  это сила,  требующая выхода и  приложения.  Существует только Я и не-Я; причем, там где начинается не-Я, там Я утрачивает свою реальность.  Следовательно,  если Я в процессе  самосознания постигает себя как АБСОЛЮТНУЮ реальность, то значит,  реальность не-Я должна быть снята, противоположность не-Я должна быть преодолена. Это значит, что сознание должно преобразовать мир по своему образу и подобию. Отсюда берут свое начало все виды творчества, созидания.

     Совесть наполняет содержанием самосознание,  делает его РЕАЛЬНЫМ. Самосознание без совести есть мертвое самосознание, способное в лучшем случае к пустой, бессмысленной суете, а никак не к ДЕЯТЕЛЬНОСТИ. Человек без совести совсем необязательно злодей, но что он, как минимум, паразит и бездельник – это точно.

 

Грозный всегда наедине с собой, интересуется только собой, вся энергия его бытия направленно исключительно на собственную персону. Он  никогда не говорит о деле ради самого дела;  его не интересует дело,  он не понимает дела.  Обвиняя своих бояр,  он, вместо того, чтоб разбирать их дела и поступки,  разбирает примеры из Ветхого Завета.  Обосновывая свои самодержавные претензии,  он не обсуждает  российскую политическую действительность, но прикрывается массой исторических аналогий.  При этом, как библейская история, так и история светских государств притягиваются им за волосы, он произвольно толкует ту и другую,  нередко не понимает смысла приводимых им цитат. Во всех своих обличениях, доказательствах, рассуждениях он всегда поверхностен; ему совершенно чужда потребность докопаться до сути дела, потребность, свойственная всякому человеку, который чем-то всерьез занимается. Он высыпает перед Курбским целый ворох всякого рода сведений,  примеров, фактов, цитат  оттуда и отсюда,  но он совершенно не владеет всем этим материалом;  он ребячески гордится своей начитанностью, "ученостью" и при этом настолько неловок,  а местами и откровенно глуп,  что не может защитить свою позицию,  свою точку зрения даже и там, где он вроде бы и прав или мог  бы быть прав.

     Вот он перечисляет нерадения своих воевод, которых расхваливает Курбский,  и мы по некоторым чертам догадываемся, что в его словах, видимо, много правды:

 

  "...Мы послали вас с вашим начальником Алексеем и со множеством  вой-

нов;  вы же едва взяли один Вильян и при этом еще погубили много нашего

народа.  Как же вы тогда испугались литовских войск, словно малые дети!

А  под Пайду же вы пошли нехотя,  по нашему приказу,  измучили войска и

ничего не добились!" (Переписка 148)

 

  В тональности этих  обвинений  чувствуются  какие-то  черты,  которые нельзя выдумать, однако Грозный не в состоянии выдержать до конца свои обвинения;  он на миг вырвался из омута собственных грез и заговорил о деле, но не надолго его хватило: полдюжины фраз - и он вновь погружается в туман субъективности: здравые обвинения съезжают в праздную риторику:

 

  "Это ли старания изменников наших да и ваше добро - губить христианский народ!" (148)

 

  и совершенно ребяческие выпады:

 

  "Если бы не ваше злобесное сопротивление, то... уже вся Германия была

бы под православными". (148)

 

  Или вот, например, что Грозный  говорит Курбскому о завоевании Казани:

 

  "Что ты хвалишься,  надуваясь от гордости!.. Бывали ли такие походы...

когда бы вы ходили не по  принуждению?...стремились  только  к  одному:

быстрее победить или быть побежденными, лишь бы поскорее вернуться восвояси" (146-147)

 

Грозный находит точные слова: быстрее победить или быть побежденными, лишь бы  поскорее  восвояси  - наверное, именно так должно было понимать

начавшее тогда складываться помещичье сословие свою службу царю,  так и

должно было к ней относиться...  Но это просветление у Грозного длится только миг: главное для него не разобраться что к чему,  но больнее ужалить  своих  противников и завоевание Казани - всего лишь повод для этого:

 

  "И так подчинили вы нам эти царства,  что более семи лет между ними и

нашим государством не утихали боевые стычки!"(147)

 

  С завоеванием  Казани  Россия вышла на имперскую фазу развития,  т.е.

приступила к покорению нерусских народов,  ясно, что  это  был  перелом:

Россия вступала в новую эпоху своего существования,  это ощущали и современники.  Первые шаги на этом пути не могли быть, и не были  гладкими:

первые  несколько  лет  после  взятия Казани приходилось силой усмирять

бунтовавшие приволжские народы. И вот эту-то борьбу Иван ставит в упрек

своим воеводам: дескать так-то подчинили они нам эти царства... и т.д.

 

 "Когда же кончилась ваша с Алексеем собачья власть, - продолжает он, -

тогда и эти царства нам во всем подчинились..." (147)

 

То есть все "проблемы" с поволжскими народами происходили только от

нерадения  воевод  во  главе  с "собакой" Алексеем и попом Сильвестром.

Так-то Грозный понимает важнейшие события и явления  своего  царствования!      

     Никаких РЕАЛЬНЫХ проблем, реальности вообще, для него не существует; единственная реальность для него - это противостояние его царской власти - их «собачьей» власти. А империя там или не империя, войны, восстания народов и т.д. - все это САМО ПО СЕБЕ его нисколько не интересует, все это он сгребает без разбора и вываливает на голову противнику с единственной целью морально его похоронить. Но даже и эту цель он достигает лишь в своих собственных глазах, он и здесь обслуживает лишь себя самого; бОльшего, т.е. никакой объективной правды, хотя бы самой маломальской,  ему не нужно.

 

Грозный неловок,  смешон,  глуп, когда говорит о деле,  но зато как он ярок,  эмоционален,  когда говорит о своих личных обидах с каким болезненным энтузиазмом,  и подробностями он описывает свои детские переживания.  Вот  это  для него абсолютно важно,  в этом он - как рыба в воде. Здесь и шуба князя Ивана Шуйского (138),  и разорванная мантия митрополита, и масса других вполне вздорных по существу,  но чрезвычайно характерных подробностей.

    Немудрено и понятно, что тяжелые воспоминания детства в самых ярких красках запечатлелись в душе Ивана, но дело в том, что эти воспоминания и в зрелом возрасте были не воспоминаниями, но РЕАЛЬНОСТЬЮ, с которой он считался больше, чем с "настоящей" реальностью, он жил этими воспоминаниями,  они предопределяли его  поведение  больше,  чем  здравый

смысл,  конкретные  люди  обстоятельства  и все остальное.  Это были не

просто воспоминания,  это были раны,  которые так и не зажили и  мучили

его всю его жизнь. Его личная, внутренняя жизнь, его самоощущения - вот

стихия в которой он жил,  вот что было для него безусловно первично. Он

мог долго и с жаром говорить какой-нибудь бытовой мелочи,  когда-то поразившей его и врезавшейся в его  детскую  память,  но  об  единственном

стратегически  важном вопросе,  который ему пришлось решать,  вопросе о

том куда двинуться после завоевания Казани и Астрахани,  на Крым или на

Ливонию,  об этом вопросе он говорит только вскользь и только в связи со

своими распрями с "земцами"; и этот вопрос для него - только повод лишний раз вспомнить их вины и свои обиды.

 

Поэтому я думаю, что С.М.Соловьев глубоко ошибается в своем объяснении причин Ливонской войны.  Грозный, по мнению С.М.Соловьева, хорошо понимал превосходство европейского качества над азиатским количеством -

 

"...отсюда господствующее,  неодолимое в нем желание овладеть Ливониею, овладеть путями, ведущими к образованным народам..."(кн3.630)

 

С.М.Соловьев слишком поспешно сближает Грозного с Петром 1 и по  сути

приписывает первому взгляды второго.  Петр 1,  действительно, видел качественное превосходство Запада над Россией, преклонялся  перед  Западом,

всеми силами души стремился на Запад. Для него выход к Балтийскому морю

был действительно окном в Европу,  политической и нравственной  отдушиной,  позволявшей выйти в мир,  приобщиться к западной цивилизации. Это стремление на Запад было столь сильно в Петре,  что  нередко  принимало

комичные, а то и уродливые формы и оно (это стремление в Петре) очевидно даже для поверхностного наблюдателя.  Но имеем ли мы право  подобное стремление приписывать и Грозному?  На каком основании? Да Грозный призывал в Россию западных мастеров, художников, военных и т.д., но многие

русские князья с древности пытались пользоваться и пользовались плодами

западной культуры, но из этого ровно ничего не следует. Главное состоит

в том, что если Петр СОЗНАВАЛ и ПРИЗНАВАЛ превосходство Запада над Россией, то московским князьям, включая и Грозного, подобное осознание было в высшей степени чуждо. Наоборот, их невежество и бескультурье поощряло в них заскорузлое национальное самодовольство,  которое ясно чувствуется и неприятно поражает во всех описаниях контактов русской власти

с западными людьми.  Русские цари пользовались плодами западной цивилизации,  но  это не порождало в них никакого уважения к Западу, никакой даже благодарности.  Они могли призвать из-за границы врача,  пользоваться его услугами, а потом заживо сжечь в клетке этого врача за какую-нибудь оплошность.

 

Какое вообще понятие имели русские люди того времени о Западе?  До Ивана 3 они не имели о нем никакого понятия,  так же как и на Западе не имели понятия о России и считали ее отдаленной провинцией Польши.  В царствование Ивана 3 Россия  впервые соприкоснулась с Западом и ее отношение к Западу сразу стало двояким:  с одной стороны оно было чисто  прагматическим,  точнее  потребительским: русские князья стремились усвоить и использовать технические достижения западной цивилизации,  с другой стороны православная Россия и католический (а позже и протестантский) Запад резко и неприязненно столкнулись на религиозной почве. Вообще в средние века, как известно, религиозный интерес как в России,  так и на Западе был преобладающим общественным интересом,  а потому религиозные противоречия были самыми  неразрешимыми  и труднопреодолимыми.  Они-то и стали железным занавесом, отделившим Россию от Европы, несмотря на их  нарастающее с Ивана 3 политическое взаимодействие и  сближение.  Ни один русский царь не пытался этот железный занавес приподнять или пошатнуть,  наоборот все они стремились его  еще больше укрепить, сделать еще более непроницаемым. Понадобилось 100 лет, чтобы религиозные вопросы сами собой были оттеснены на второй план,  чтобы интересы материальной культуры обрели первенствующее значение, - только в такое время Россия могла морально подчиниться Западу и  устремиться  на Запад; оно и на ступило при Петре 1, но во времена Грозного до него было еще далеко. Грозный в своем отношении к Западу не только не был исключением  среди  московских князей,  в нем наиболее ярко воплотились те самые черты,  которые делают невозможным как раз то отношение к Западу, которое  приписывает  ему  С.М.Соловьев.  Внешняя "ученость" – и глубокое внутреннее бескультурье,  лицемерная религиозность - и фанатичная  привязанность  к  внешним формам православия,  жажда потребления - и неспособность к созиданию, - такой человек не мог чувствовать уважения ни к какой культуре,  а к западной в особенности.  Петр 1 "на троне был работник", Грозный на троне был бездельник, клоун, тиран, кто угодно, только не работник.  Такому человеку Запад как кладезь знаний, опыта, культуры не нужен, к Западу в этом его качестве Грозный не испытывал никакой тяги,  Запад  его интересовал лишь как источник богатств и обогащения,  - здесь мы и должны искать причин Ливонской войны.

 

Куда следовало  направить  военные  силы государства после завоевания Казанского и Астраханского царств - на Крым или на  Ливонию?  Что  должен

был  думать об этом Иван?

     Крым был далеко и сохранял еще способность к сопротивлению; политические выгоды от его завоевания были огромны: выход к Черному морю,  ликвидация самой возможности варварских набегов на южные окраины России,  причинявших столько зла на протяжении всей предыдущей ее истории, плодородные земли, освоение которых ранее было невозможно по причине этих самых набегов и т.д..  Но это все выгоды  политические, т.е. отдаленные, реализовать которые, т.е. превратить в выгоды материальные Россия могла лишь с течением времени,  в неопределенном будущем. С другой стороны,  завоевание  Крыма  требовало огромных материальных затрат и было

сопряжено со всеми опасностями войны с сильным врагом.

    Что же касается Ливонии,  то агрессия против нее не была изобретением Ивана.  Прибалтийские немцы были природными врагами русских  с  момента

появления  первых  в  12 веке на берегах Прибалтики,  в этом отношении,

стало быть,  политика Ивана катилась по накатанной плоскости.   И главное: Ливония,  в отличие от Крыма,  была богата,  слаба, беззащитна - и под боком.

Материальные выгоды от ее завоевания были очевидны.  Разумеется и выход

к морю привлекал Ивана и был для него одной из главных целей войны, однако он интересовал его как средство торговли и материального  обогащения, а не как возможность культурного общения с Западом.

     Правда попытка завоевать Ливонию неминуемо должна была привести Россию к столкновения с Польшей и Швецией, так же на нее претендовавших и потому война эта была чревата многими опасностями и осложнениями. Однако все это были чисто политические опасности и осложнения, к тому же неявные, неочевидные, которые должны сказаться только в будущем.

     Но как раз ПОЛИТИЧЕСКИХ то последствий завоевания или попытки такового как в отношении Крыма, так и в отношении Ливонии,  Грозный не воспринимал.  Политика - это не сиюминутные действия, но отдаленные последствия этих действий; не осязательные факты, но планы и расчеты и т.д. - все это было чуждо Ивану. Его не беспокоила опасность столкновения с Западом в случае попытки завоевания Ливонии, так же как его мало вдохновляли политические выгоды завоевания Крыма.  Зато он прекрасно видел то,  что на поверхности, то, что под носом:  трудности завоевания Крыма, с одной стороны, слабость и богатства Ливонии - с другой.  Какое же решение он должен был принять?  Корысть и тщеславие были главными побудительными мотивами Ивана в его военных начинаниях; ту и другую стать он мог легко, как ему казалось, удовлетворить в Ливонии,  Крым же ему представлялся слишком опасным и сомнительным  плодом.  Интересы  политики и государства в обоих случаях были для него на втором плане, если только существовали вообще.  Отсюда ясно, почему он двинулся на Ливонию.

 

Но была еще и другая причина Ливонской войны, так сказать, психологическая. Сильвестр, Адашев и их сторонники советовали Ивану двинуться на Крым, но их советами он начинал уже тяготиться, их власть над собой уже стремился сбросить.  "Если мы предлагали даже что-либо хорошее,  им это было неугодно, а их даже негодные, даже плохие и скверные советы считались  хорошими",  - вспоминал потом Иван (Пер141).  Не трудно предположить,  что принятие решения относительно Ливонии было ПРОИЗВОЛОМ Ивана, которым он доказывал окружающим и самому себе свою дееспособность, свою

власть и волю.  Но уже должно быть ясно,  что это не было случайной выходкой Ивана, предпринятой им из упрямства, из каприза, из жажды противоречия. Его борьба с окружением была борьбой бескомпромиссной, принципиальной,  борьбой, которую он вел всю свою жизнь; к этой борьбе сводилась вся политическая жизнь того времени.  И ничего  нет  невозможного, что вопрос "Крым или Ливония?" стал очередным поводом для этой борьбы и что решен он был в соответствии с логикой этой внутренней борьбы,  а не с логикой и содержанием самого вопроса.

 

  С.М.Соловьев, конечно,  с этим не согласен, для него подобный подход неприемлем.  Он анализирует все трудности завоевания Крыма,  убедительно показывает,  что завоевать Крым было тогда очень сложно, а удержать - почти невозможно,  затем он эти собственные свои мысли приписывает Ивану Грозному,  уверяет нас, что подобные соображения и принудили Ивана отказаться от попытки завоевания Крыма,  и, заключает С.М.Соловьев, "история должна в этом случае вполне оправдать его".(кн3.480)

      Заметим, однако,  что спор в данном случае идет не о Ливонии и не о возможности  ее завоевания,  тем более, что с С.М.Соловьевым, как историком, я спорить на эту тему не осмеливаюсь. Речь идет о  понимании  ПРИРОДЫ  ЛИЧНОСТИ Ивана. Вопрос этот больше философский,  чем исторический.  С.М.Соловьев считает Грозного политическим,  государственным ДЕЯТЕЛЕМ.  Грозный,  по его мнению, более или менее адекватно видит проблемы, перед ним стоящие,  реагирует на них,  принимает решения, что-то делает; он может побеждать или терпеть поражения,  быть правым или ошибаться,  но ОН ЗАНЯТ ДЕЛОМ, он поглощен делом, он творит, созидает... одним словом: "Век задавал важные вопросы, а во главе государства стоял человек, по характеру своему способный приступать немедленно к их решению" (кн3.684) – вот взгляд  С.М.Соловьева  на  Грозного  и  вот в этом-то я вижу коренную ошибку историка,  ошибку его как философа,  а не как историка.

     С.М.Соловьев очень убедителен, когда мысленно ставит себя на место Грозного и анализирует стоявшие тогда перед Россией проблемы, но убедителен именно С.М.Соловьев,  а не Грозный. В "широковещательных и многошумных" посланиях Грозного Курбскому я не нахожу ни единой строчки, которая выдавала бы в Грозном бескорыстный интерес к делу,  к деятельности.  Везде он занят самим собой и своими отношениями с боярами.  Все остальное -  политика, государство, религия, философия, дела и слова окружающих людей и свои собственные - только фон, только средство и повод, только пища для этого  главного  противоречия между самовластием Грозного и самовластием его бояр. Да, Грозный был артист, хотя и дрянной, но артист, он мог напялить  на  себя личину политика,  пекущегося о благе подданных и государства, но в этой роли он смешон и неубедителен, так же как и смешон и

неубедителен, когда пытается изобразить из себя богослова, или святошу,

или кающегося грешника,  или ученого мужа.  Вот он важно  рассуждает  о

"прегордых царствах" и "претвердых городах" и недвусмысленно приписывает себе славу и честь покорения тех и других. Но тут же он кричит Курбскому: "Все это вы делали,  когда была ваша с Алексеем собачья власть!", а он, стало быть, ни причем. 

      Как только он начинает говорить о деле он, словно младенец,  немедленно  путается  и сбивается на первых же шагах. С.М.Соловьев говорит,  что эта путаница происходит оттого,  что  оба -  и Курбский,  и Грозный - пишут под влиянием страсти.  Правильно.  Но Сергей Михайлович опять не доводит свою мысль до конца:  именно эта-то страсть И ЕСТЬ главное в письмах Грозного; не дело и не дела чьи бы то ни было, не политика, какая бы то ни было, не Крым или Ливония, но ЛИЧНЫЕ ОТНОШЕНИЯ, чувства, страсти, а именно, НЕНАВИСТЬ Грозного к Курбскому и вообще к боярству - вот главное в письмах Грозного,  и не только в письмах, но во всей его «жизни и деятельности».

 

8. "Земцы"

 

Однажды Грозный смертельно заболевает.  Он готовится к смерти и пишет

завещание,  по которому преемником себе назначает сына,  младенца Дмитрия. Для  большей  крепости  этого  распоряжения решили привести бояр к присяге на верность царевичу Дмитрию.  И  тут  вдруг  возникла  сильная распря:  часть бояр присягнула,  а часть отказалась присягать.  В числе последних оказался и Сильвестр.  Отец Адашева, который так же отказался присягать,  открыто высказал и причину отказа:  Дмитрий, мол, младенец, за него станут править государством мать Анастасия и ее  родня  Захарьины, "а мы от боярского правления уже видали беды многие" (во время малолетства самого Грозного).  (Иловайский "Царская Русь"  185)  По  этой причине  "отказники" начали группироваться вокруг Владимира Андреевича, двоюродного брата Грозного, и его прочить на царство после смерти Грозного в обход царевича Дмитрия.  Сам князь Владимир Андреевич так же отказался от присяги. По тогдашним понятиям это было и личной изменой царю и государственным переворотом одновременно. Тяжелобольной, беспомощный царь наблюдал за жаркими и  неприличными  спорами,  которые  кипели возле его ложа, и ничего не мог поделать!  И вот он,  обращаясь к сохранявшим верность боярам,  произносит "жестокие слова":  "Не дайте боярам извести моего сына,  бегите с ним в чужую землю...а вы, Захарьины, чего испугались?  Думаете что бояре вас пощадят? Нет, вы будете первые у них мертвецы!" (Кост426)

      Так вот, стало быть, что скрывалось за этим единением царя с народом и

боярством,  единением,  благодаря  которому были одержаны важные победы!

Отсутствие всякой политической системы и смертельная вражда - между кем

и кем?  Даже  и  на этот вопрос трудно ответить!

      Мы видели нечто вроде земской партии во главе с Сильвестром и Адашевым,  она сумела подчинить себе царя и этим получила перевес над другой партией. Надо отдать должное "земцам": они здраво правили страной, много трудились и многого добились и тем не менее ГЛАВНОГО в их деятельности все-таки нет.  А именно, нет ПОЛИТИКИ,  результатом которой были бы все названные выше события  или  хотя  бы  их собственное будущее.  Они действовали только как прагматики - иногда в этом состоит положительное достоинство деятеля, но в данном случае в этом заключался коренной порок "земцев".

    Что, собственно  говоря,  я  имею в виду?  Нам говорят:  были рядом с Грозным такие-то замечательные люди,  им приписывают такие-то заслуги и

дела, но если мы мысленно прикроем ладонью эти дела,  то вдруг  обнаружим, что об упомянутых людях нам ничего неизвестно, кроме их имен. Я не имею в виду биографические сведения, с отсутствием таковых еще можно мириться, я имею в виду их ПОЛИТИЧЕСКИЙ образ. Странно, но в этом отношении о каком-нибудь Сертории или Катилине, второстепенных деятелях римской истории, мы знаем больше, чем о наших отечественных героях. Нам говорят:  Адашев и Сильвестр представляли нечто вроде партии,  но что  за цели  были у этой партии, к чему она стремилась?  Эти люди сумели подчинить себе даже волю Грозного,  вмешивались и контролировали даже личную жизнь царя,  но это НИКАК не отразилось на политической системе тогдашней России.  Узел противоречий, который представляла из себя политическая система государства, не был ими не то что развязан, но даже и затронут.  Даже вблизи царского трона они не помыслили  установить  какой-то политический порядок. В сущности, все сводилось к насилию и держалось на насилии.  Они, правда, никого на казнили,  но они  узурпировали власть в государстве,  узурпировали саму личность царя; зная их силу им никто не перечил,  но эта была только видимость порядка, враждебные силы не были ни умиротворены, ни уничтожены, взаимное отчуждение и внутренняя напряженность нарастали.  Наконец царь оказался на смертном одре.  Это сразу вывело из равновесия всю систему, взаимная ненависть выплеснулась наружу. Началась открытая борьба - между кем и кем? И вновь мы не можем ответить на этот вроде бы простой вопрос.

      Адашев и вместе с ним часть "земцев" присягнули Дмитрию,  Сильвестр и отец Адашева, а так же, вероятно, и другие бывшие "земцы"  - отказались.  Партия раскололась, при чем как-то слишком уж легко, как будто ее и не было вовсе. Отсюда мы вправе предположить: а и в самом деле: существовала ли она вообще?

    До этого "земцам" приходилось брать города и обустраивать Россию,  на этом поприще им видимо легко было находить общий язык и составить партию,  но вот перед ними встал  тяжелый политический вопрос, и единство немедленно исчезло,  бывшие единомышленники как-то слишком уж безболезненно разбежались в стороны, партия оказалась мифом.

    Отец Адашева говорит: "Не хотим служить Захарьиным" (Кост426) Почему?

Совсем не потому,  что Захарьины будут проводить какую-то "не ту" политику,  но просто потому,  что Захарьины ненавидят "земцев", так как они так же были унижены последними, как ими был унижен сам царь. Захарьины, будучи ближайшими родственниками царя, были одновременно холопами Сильвестра и Адашева.  Разве они могли забыть и простить такое?  Что же они могли начать делать,  дорвавшись до власти,  которой до  этого  их  так несправедливо  обделяли сначала Глинские,  потом - "земцы"?  Разумеется, только одно:  мстить.  И разве не прав был Грозный в своей догадке, что после его смерти дело между его боярами легко может дойти до резни?

     Но что же из себя представляла эта противная "земцам"  партия Захарьиных?

Она  так же не имела никакой политической физиономии,  ее представители

имели лишь одну общую фамилию, всех их связывало только унижение перед

"земцами" и ненависть к ним.

     Итак, вся политика у царского трона сводилась к личным отношениям, а эти последние - к взаимной ненависти. В такой атмосфере и обнаружил себя в очередной раз царь, оказавшись на смертном одре.

 

  Земцы говорят,  что не хотят БОЯРСКОГО правления, все тяготы  которого

они испытали во время малолетства Ивана (Костомаров 426),  но ведь сами

они были отнюдь не смерды;  это были КНЯЗЬЯ:  Курлятов, Курбский, Воротынский,  Одоевский,  Серебряный и др. Правда, Сильвестр и Адашев действительно вышли из низов,  но Грозный сравнял их  с  вельможами.  Одним

словом "земцы" - это "тоже" БОЯРЕ. Почему же они так не хотят "боярского правления"? Потому что править будут не бояре вообще, а прежде всего

Захарьины;  потому что боярского сословия не существует,  не существует

среди бояр никаких общих интересов;  все  "боярство"  -  это  несколько

смертельно  враждующих группировок...

       Надо вслушаться в эти слова отца Алексея Адашева когда он говорит Ивану,  что они рады служить ему и его сыну,  но не хотят служить Захарьиным,  потому что "...мы уже испытали, что значит боярское правление." Царь лежит при смерти, поднимается важнейший  как  с  практической,  так  и с принципиальной стороны вопрос о престолонаследии (который, между прочим, законодательно был решен только в конце 18 века),  а "земцев" заботит только одна мысль:  как бы власть не захватили их конкуренты! Следовательно, только эта мысль и была ГЛАВНОЙ мыслью того времени,  отношения бояр к трону и вытекающие отсюда их распри между собой - вот к чему тогда сводилась вся политическая  действительность  России.  Для  боярина  главный враг - не простолюдин и не царь,  но ДРУГОЙ боярин - вот фундаментальная черта,  характеризующая и боярство, и все общество, и объясняющая все политические явления в этом обществе. Социальная ВРАЖДА, возникающая НЕ МЕЖДУ общественными группами и сословиями,  но ВНУТРИ ВСЕХ групп и сословий, вражда, которая поэтому делает невозможным становление классов,  сословий, т.е. делает невозможным качественный рост общества, наоборот, деморализует, разлагает все общество сверху до низу,  вражда, в которой нет побежденных и победителей, а жертвой становится само общество, - вот эта-то вражда и есть главное.  Ею мы объясняли и первобытное состояние общества, и возникновение государства,  и разложение Киевской Руси и вот сейчас мы вновь ее наблюдаем в межбоярских отношениях, как главную пружину всех событий. В этом  одном  эпизоде распрей вокруг умирающего царя выразилась вся сущность Древней Руси.

 

Далее, "земцы"  хотели возвести на престол двоюродного брата Грозного

Владимира Андреевича, - почему? Если исключить младенца Дмитрия, Владимир  Андреевич среди всех Рюриковичей оставался самым близким родственником Грозного, а потому - единственным претендентом на престол. Но это - не ответ; вопрос состоял именно в том: почему надо исключить Дмитрия?

     С принципиальной стороны это можно было  сделать  только  на  основании

древнего родового права: престол должен был перейти Владимиру Андреевичу,  так как он в силу старшинства имеет более прав на него. Но это все тот  же  старый спор о старшинстве дядей перед племянниками,  который в свое время разрушил Киевскую Русь,  но так и не был решен окончательно. К тому же,  если исходить из старшинства,  могли бы наверняка найтись и другие претенденты, ибо Рюриковичей было еще  много.  Поэтому  поднимать вопрос о старшинстве означало бы просто возобновлять старые нерешенные и неразрешимые споры; не удивительно, что его никто и не поднял: ни о каком родовом порядке "земцы" и не поминают.  Тогда на каком же основании они хотят Владимира Андреевича? Просто на том основании, что он подвернулся  им  под руку,  а кроме того его личные качества их видимо вполне устраивали. Итак, мы можем допустить, что намерения Захарьиных рвавшихся к власти, были самыми корыстными, если угодно, преступными, но совершенно очевидно,  что они выступали на стороне ПОРЯДКА и ЗАКОНА (хотя  и

неписаного), как он тогда понимался; наследование власти по прямой линии от отца к сыну - это был тогда уже утвердившийся, всем понятный порядок. «Земцы» хотели воспрепятствовать боярской анархии и "воровским" намерениям бояр,  но сами явились проводниками едва ли не  бОльшей

анархии, ибо для подданных нет большего произвола, чем ставить по своей воле удобного  царя.  Одни,  "кормленщики",  намереваются  узурпировать

царскую казну, другие - самого царя, его власть; первые пользуются беспорядком,  безвластием, вторые создают этот беспорядок и потому их намерения куда более опасны для общества,  т.е.  преступны, чем намерения

первых.

     Итак, произвол и беззаконие под личиной порядка и закона -  вот что несли обществу "кормленщики"; благие намерения по существу - и беззаконие по форме - вот что несли "земцы".

 

"Земцы" обязаны были понимать, что спор у них с Грозным был не о личности будущего  царя;  как раз о личностях нечего было спорить, ибо всем ясно, что младенец Дмитрий,  которому тогда не было еще и года,  не мог реально быть царем;  спор был о ПОРЯДКЕ наследования  власти,  следовательно,  спор ПРИНЦИПИАЛЬНЫЙ.  Порядку нельзя противопоставить личность, ему можно противопоставить только другой порядок. Именно ДРУГОЙ порядок

-  плохой ли хороший ли - и должны были предложить "земцы" взамен тогда

существующего. 

    Каким он мог быть этот другой порядок?  Здесь  возможны два пути: радикальный и консервативный. Примером радикального пути была в то время Польша, где короля выбирала шляхта и порядок которой был хорошо известен в России.  Говоря вообще, этот путь есть путь ОГРАНИЧЕНИЯ самодержавия.      

    Мы оставляем в стороне вопрос о том, насколько был возможен тогда этот путь,  мы вообще оставляем вопрос об объективной целесообразности для России того времени того или иного пути развития.  Пусть ограничение самодержавия было невозможно в России или принесло бы больше вреда,  чем пользы,  но "земцы" обязаны были если не осуществить, то хотя  бы ВЫСКАЗАТЬ эту мысль,  ибо теоретически она действительно являлась выходом из того положения,  в котором  они  тогда  оказались.  Они должны  были высказать ее,  если только политика была для них не только делом страсти, но и объектом мысли.

    Другой путь - оставить права самодержца Дмитрия в неприкосновенности,

но на время его детства определить опекуном или регентом не кого-нибудь

из  Захарьиных,  но фигуру более нейтральную и потому более приемлемую,

того же Владимира Андреевича. Если попытка ограничить самодержавие была

в высшей степени сомнительна,  то в этом пути уже нет ничего нереального. Однако и эта мысль не пришла в голову "земцам".

    Но все это - весьма отстраненные рассуждения.  Мы поймем больше, если

попытаемся представить себе тогдашнюю политическую атмосферу.

    Со времени смерти отца Грозного всем заправляли бояре.  Ничего ПО СУТИ не изменилось и после "воцарения" Грозного.  Несмотря на казни и жестокости,

Грозный был "карманным" царем, не занимавшимся делами. Что же это означает?  Это означает,  что у русского боярства "демократии" было больше,

чем  у  польской шляхты и уж по одному этому пример Польши ничем не мог

привлекать бояр. Если говорить объективно, то для России было актуальным не ограничение самодержавия,  а ограничение боярской анархии.  Бояре не могли желать упорядоченной свободы,  ибо они пользовались той  АБСОЛЮТНОЙ свободой,  которую дает бесправие и беззаконие.

     Но ведь они сами страдали от этого беззакония и были недовольны им…  Но так ли уж не довольны? Вернее, КАК они были недовольны? Они были недовольны,  когда оказывались в роли жертв, или когда им грозила такая роль, но существующее  положение дел их вполне устраивало,  когда они сами могли творить беззаконие.

   "Земцы" управляли государством, а заодно и самим царем, однако формально и так сказать "официально" они были холопами, рабами царя.  Разве уже в этом кричащем противоречии нет беззакония, хаоса, беспорядка  и безобразия?  Разве оно уже не заключает в себе в полной мере то самое зло, от которого, по словам отца Адашева, они натерпелись в малолетство  Грозного?  Почему же земцы не увидели этого зла и не восстали против него, когда были на высоте своего могущества? Потому что оно было в их пользу,  было им выгодно,  НА НЕМ-ТО и держалось их могущество.

    Следовательно "земцы" - сила столь же корыстная,  как и  "кормленщики".

Поэтому в их действиях нет ни порядка, ни системы, ни последовательности,  следовательно,  нет потенции,  нет силы,  которая позволила бы им что-то изменить вокруг себя.  Отсюда и проистекает столь безобразный их

политический образ, несмотря на все их личные добродетели и видимые победы, которыми восхищаются историки.

 

Картина, в самом деле,  получается замысловатая.  Грозного "земцы" не

боялись и даже не уважали. Его права на престол, а так же права его сына не были для них святыней: они готовы были их нарушить. От враждебного  им  боярства  для  них исходила реальная,  а для некоторых из них и смертельная опасность,  у них был свой претендент на престол  действительно,  в силу принадлежности к Рюриковичам, обладавший какими-то правами, хотя и в высшей степени неопределенными. Одним словом, у них было все  для  узурпации власти,  - это было бы третьим возможным выходом из положения,  - а между тем никакой попытки узурпации они не предприняли. Легко можно предположить, что если бы Иван умер, то и тогда с их стороны вряд ли последовали какие-то решительные действия -  повторилась  бы все  точь в точь,  как во время малолетства Ивана.  Возможно даже,  что Владимир Андреевич и попытался отнять престол у малолетнего Дмитрия, но эта попытка так же бы вылилась в трагикомедию, как это было с его отцом Андреем Старицким (вспомним изложенную выше историю последнего).        

    Вспомним еще раз образ действий "земцев":  до болезни Ивана существующий порядок вещей их устраивал:  власть принадлежала Ивану, сам Иван "принадлежал"  "земцам"  - чего же большего они могли желать?  Как только Иван заболел,  сами "земцы" разбрелись кто куда:  одни  присягнули  Дмитрию, другие  отказались,  третьи  выжидали.  У них не было ни программы,  ни платформы, вообще никакого понятия о политической  ситуации,  это  было сборище  толковых,  возможно,  замечательных,  но  абсолютно случайных, беспринципных в политике людей. Но их беспринципность - эта не та беспринципность,  которая свойственна людям корыстным,  использующим власть лишь как средство наживы, их беспринципность - это беспринципность профанов,  которые вмешиваются в дело, ничего в нем не смысля, которые видят опасность,  но не знают откуда она исходит и как ей  противостоять.

    Если  они действительно решились на измену Ивану,  то как потом оставались рядом с ним,  продолжали служить ему, почему оставили свои намерения как только он выздоровел? С одной стороны - готовность на государственное преступление,  с другой стороны - готовность  служить  верой  и правдой этому же царю, которому вчера открыто изменили. Чего здесь больше: коварства? бессилия? беспринципности? презрения к Ивану? или к самим себе? Каждый  раз,  когда мы задумываемся над ситуацией,  мы приходим к мысли, что перед нами клубок темных страстей, каких-то непонятных отношений, видим, что дело в любой момент может дойти до резни, но никто из участников борьбы не пытается придать  ей  сколько-нибудь  рациональный смысл. Как понять нам эту борьбу, какое определение ей подыскать?

    Грозный приходит нам на помощь,  он находит замечательные слова: "земцы",  говорит он, "восшатались словно пьяные". Это было не политическое выступление,  но стихийное брожение,  не продуманные действия, но спонтанная реакция на появившуюся было опасность. Мы ничего не поймем в поведении "земцев", если по отношению к ним будем употреблять фразы вроде "составили  заговор",  "выступили против..." и т.п.,  ибо при ближайшем рассмотрении оказывается,  что никакого заговора или выступления не было, "восшатались как пьяные" - вот что действительно было и происходило с ними...

 

Чтобы лучше понять "земцев" необходимо рассмотреть еще одно их  политическое начинание - созыв земских соборов.

 

Как замечает Костомаров (Ист.  406-407),  "земцы"  "именем  государя" собрали земский собор, т.е. инициатива созыва принадлежала им, а не царю. В самом деле,  любое из писем Грозного, в которых он воспевает свое самодержавие,  хотя и косвенно, но убедительно доказывает, что в нем не могла родиться потребность в подобном учреждении,  сама его  идея  была ему  чужда;  но тогда, накануне соборов,  у него был период раскаяния и он подхватывал, возможно даже с воодушевлением, все начинания "земцев",  включая и земские соборы;  как раз они-то  и  позволили ему всенародно разыграть роль кающегося грешника и мудрого правителя. 

    Но зачем соборы нужны были самим "земцам"? Костомаров говорит, что прообразом соборов были народные веча, которые существовали в русских городах в старину,  - очевидно,  это так  и  есть.  Но "земцы"  не могли не видеть принципиальной разницы между древним вече и созываемым ими собором:  если вече было носителем высшего народного суверенитета:  оно  решало вопросы войны и мира,  призвания или изгнания князей,  судило собственных граждан и т.д.,  то земский собор самостоятельно уже не мог решать НИЧЕГО. Он не обладал ни властью, никакими определенными функциями и полномочиями, это было просто собрание граждан, с которыми царь "советовался" - и больше ничего. Простая мысль, что собор есть представительный орган, предназначенный взять на себя какие-то властные функции и тем самым ограничить власть царя,  совершенно невозможна - так на собор никто в России не смотрел.

     Собор -  это  попытка восстановить нравственный разрыв между землей и

Властью, произошедший в результате собирания земель и  расширявшийся  по

мере усиления самодержавия.  Собор - это,  во вторых, попытка восстановить древний суверенитет народа и боярства в древних же  неопределенных

формах.  Суверенитет  этот выражался в праве бояр и веча участвовать в

совете государя;  но раньше это неопределенное "право совета" было  реальным, ибо вече могло реально отказать князю в поддержке и выпроводить

из города,  бояре могли оставить князя и уйти к другому,  теперь же оно

выродилось в фарс:  царь был поставлен перед необходимостью советоваться, но и боярство, и народ уже были в фактической власти царя: царь уже мог  по  произволу распорядиться и жизнью,  и имуществом любого из своих подданных. Этого не могли не видеть "земцы", но в ИХ понимании собор не

был фарсом. "Земцы" видели, что им предстоят не только ратные подвиги и

рутинные труды по управлению государством,  они чувствовали  (не  рискну

сказать  "понимали"),  что перед ними стоят и политические задачи,  что

древние отношения между великим князем,  боярством и народом разрушены.

Как суверенитет народа,  так и суверенитет бояр пострадал от этого разрушения.  Правда, бояре вернули свое задним числом, подмяв под себя царя

и научившись  управлять им,  однако формально это их положение вовсе не

соответствовало их реальной роли,  ибо формально именно они были в полной  власти царя,  а не наоборот.  Земские соборы как раз и явились тем средством,  при помощи которого "земцы" попытались устранить  указанное противоречие,  попыткой восстановить древнюю форму своего политического бытия, древние гарантии, древний суверенитет, древнюю свободу; это была попытка шагнуть в прошлое с наивной верой,  что древние формы принесут с собой и древнее содержание. Только при таком взгляде затея "земцев" с соборами не выглядит бессмыслицей...

    Но что же это? Это опять наступление на царя,  на его самодержавные права, это ограничение самодержавия, но не на западный манер, когда устанавливается более или менее вразумительная и уравновешенная система прав и обязанностей монарха и представительного органа,  но на древнерусский манер, когда при полной неопределенности прав и обязанностей все свободны от всех,  все вольны делать что  угодно  и  любое  общее дело есть результат добровольного согласия участников.  Это – первобытная догосударственная анархия.  По сути дела это было безусловное, абсолютное покушение на все "завоевания" московских князей,  и если между царем и земским собором ни разу не  произошло никакого существенного конфликта, то потому, что дело зашло уже слишком далеко, земля уже не могла противостоять царю,  ни один собор даже и не помыслил  противопоставить себя царю и в дальнейшем соборы отмерли сами собой,  как излишнее учреждение.  Созыв земских соборов в том их  виде, как  это  произошло  не было бессмыслицей в глазах "земцев",  но он был бессмыслицей объективно:  соборы не дали России ничего, кроме блестящей видимости единения царя с народом.  Впрочем, при политической нищете это может быть и не мало. По крайней мере, блеск этого единения ослепил многих  историков;  не  трудно представить какое значение он имел в глазах современников.

 

далее

 



Hosted by uCoz