А.Усов

usoff@narod.ru

www.usoff.narod.ru

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

Часть 2. РЕАЛЬНОСТЬ 

 

2.1 Неплатежи

  

В первые дни 92 года, едва очнувшись после новогодних праздников, общество было оглушено очередным, вторым по счету – первым был развал СССР – подарком демократов – либерализацией цен. В результате этого мероприятия цены мгновенно взлетели, и далее начался их неудержимый рост. Причем цены росли БЫСТРЕЕ денежной массы (денег в обращении), БЫСТРЕЕ доходов, БЫСТРЕЕ валютного курса. И еще особенность: цены на товары производственного назначения росли быстрее цен на потребительские товары. Отсюда казалось бы сразу же следует вывод, что антиинфляционная политика реформаторов, направленная на сдерживание роста денежной массы, в корне была не верна, ибо инфляция возникала не в монетарной сфере,  а  в реальном секторе,  в сфере производства; т.е. не на стороне спроса – из чего как будто исходили реформаторы, - а на стороне предложения.  Какой же смысл, спрашивается, ограничивать рост денежной массы, если этот рост являлся, по видимому СЛЕДСТВИЕМ, а не ПРИЧИНОЙ инфляции? Однако, не будем спешить с выводами: из указанного выше факта еще ровно ничего не следует…

 

Что касается причин роста цен, то многие из них были очевидны не только для экономистов, но и для рядовых обывателей. Экономическая ситуация в стране являла собой адскую смесь инфляционных факторов. Первый из таковых – практически уничтоженный потребительский рынок.

  Это было главной «победой»  «нового мышления» в области экономики. Но что удивительно, пришедшие на смену «новым мыслителям» реформаторы, не только не попытались реанимировать рынок, но и произвели, так сказать, контрольный выстрел: о либерализации цен был объявлено за пару месяцев ДО либерализации. Это все равно что в переполненном кинотеатре наглухо запереть все входы-выходы и потом завопить «Пожар!!!». Население бросилось в магазины, смело последние остатки товаров, рубль не то что бы рухнул, он просто перестал быть деньгами. – Это мера, вернее черточка, штришок  в политике реформаторов – нечто иррациональное, необъяснимое, настораживающее; это как иногда в поведении какого-нибудь «казачка» проскальзывает нечто такое, что наводит на мысль: а не  «засланный» ли он?  Ничего не сделали для наполнения рынка товарами? – пусть. Даже не попытались этого сделать? – пусть. Вообще бы ничего не делали – и это было бы понятно. Но зачем делать нечто прямо противоположное тому, что требовалось: зачем провоцировать панику и тем самым  добивать рынок? Объявлять населению заранее о либерализации цен дабы оно, в преддверии этого бедствия, запаслось впрок товарами. – Это что: слабоумие или некий тонкий ход? Или следствие обычной советско-колхозной неразберихи, бестолковщины и «заботы о трудящихся»? – Каждый волен догадываться как ему угодно,  однако, только лишь ДОГАДЫВАТЬСЯ: точных ответов на поставленные вопросы, по видимому, уже не добиться ни от кого и никогда…

   Разваленный рынок означал диктат продавца и производителя. Этот диктат многократно усиливался монопольным положением производителя:

 

«На территории СССР возник единый народнохозяйственный комплекс, где почти каждое звено является уникальным, не имеющим заменителя, а все звенья связаны единым технологическим процессом». (С.Алексашенко. «Жесткая финансовая политика…». ВЭ №12 1992г. стр.43)

 

Конкуренция при социализме немыслима, таков его принцип, соответственно, трудно себе представить что-либо более антирыночное, чем социалистическое производство, антирыночное  уже по одной своей материальной структуре, когда едва ли не каждый производитель является монополистом. Можем поэтому оценить всю отвагу, или авантюризм, или невежество (нужное подчеркнуть) реформаторов, надеявшихся именно на этой производственной базе создать рынок в течении полугода или года. – Прямо как большевики, надеявшиеся после захвата власти построить в крестьянской России коммунизм в течении 10-15 лет.

   И опять таки указанная особенность советской экономики многократно усугублялась той юридической атмосферой, которая сложилась к концу перестройки. Именно атмосферой – статусом или состоянием это не назовешь, ибо к 92 г. в этой области не осталось уже ничего «состоятельного», определенного. Государство оставалось собственником всего и вся, но  сложило с себя «руководящую и направляющую» роль. При этом приватизация к концу 92г. по всем отраслям – единицы проц. вместо  планировавшихся 50-60 (ВЭ №2 1993 стр.6). Экономика в 92г. - это царство бесхозяйственности и безответственности в самом прямом и полном  смысле этих слов.

   Можно было бы предположить, что если не юридическим, то фактическим собственником в этих условиях оказалось руководство предприятий, но и этого не произошло. Социализм взрастил целое поколение совковых «хозяйственников», которые умели лишь выполнять план… впрочем, даже и этого не умели. Они могли лишь втирать очки министерскому начальству, подтасовывать показатели; при этом, разумеется, интриги, карьера, сопутствующая всему этому возня т.д. и т.п. Плюс марксистско-ленинская фразеология на устах. С пустотой в башке, марксизмом-ленинизмом на языке, с одними шкурными инстинктами за душой – не столько хозяйственники, сколько антихозяйственники, способные ни за понюх табаку развалить любое дело.

   Таким образом объективная, юридическая бесхозяйственность гармонично дополнялась бесхозяйственностью субъективной, когда среди толпы «крепких хозяйственников» не найти и одного толкового хозяина.

   Итак, бесхозяйственность изнутри и снаружи, «и в головах, и в клозетах», технологический монополизм и диктат производителя на рынке, вернее на его развалинах – таковы главные причины инфляции (на множестве второстепенных не останавливаюсь). Любой из этих причин достаточно, чтоб и здоровую экономику опрокинуть, тут же сошлось все к одному. Отсюда ясно, что хотя деньги переоценить и мудрено – ибо деньги и есть овеществленная  ценность - монетаристы допустили именно эту ошибку. Даже если бы вообще денег не было, даже если бы правительство их уничтожило, даже если бы никто не покупал никаких товаров, цены все равно бы росли - как монумент иррационализму социалистической экономики а так же  вечному вожделению  хозяйствующей «элиты» решить «на халяву» все проблемы.

 

Поэтому нет ничего удивительного, что, собственно говоря, именно это и произошло. То есть… НИЧЕГО НЕ ПРОИЗОШЛО, в смысле: с началом гайдаровских реформ ничего не изменилось, предприятия продолжали работать как и прежде,  не обращая внимания на  спрос, вообще на «денежный» фактор:

 

«… цены повышаются, счета не оплачиваются и все ждут, что государство в лице ЦБ единовременным актом обслужит сумму неплатежей новой чрезвычайной кредитной эмиссией». (ВЭ №12 1992 стр.14)

 

При социализме убытки предприятий либо списывались, либо покрывались банковскими кредитами – это было почти технической процедурой: ведь  согласно марксисткой науке деньги и финансы вообще были чем то вторичным по отношению к материальному производству. И Гос. банк СССР был, в полном соответствии с ленинскими идеями, не кредитным учреждением, а счетоводческой конторой, обязанной ОБСЛУЖИВАТЬ реальное производство. Соответственно, и понятие банкротства отсутствовало даже и в теории. Поэтому для предприятий был чем-то неслыханным, непостижимым отказ государства и ЦБ выполнять свою «фундаментальную» функцию - финансировать производство, – а как раз в этом и стоял смысл  политики Гайдара по отношению к производственной сфере. «Самофинансирование», о котором болтали с 60-х годов на деле оказалось праздной выдумкой «передовых экономистов», с которой предприятия и не думали считаться, не желали даже «понимать». «Спросовые ограничители почти не воспринимаются как реальные», -  вынужден был констатировать сам Гайдар (ВЭ №2 1993 14). Мало того, предприятия не только игнорировали спрос со стороны внешнего потребителя, даже в своей внутренней деятельности они ничего не желали менять:

 

«Предприятия, получив информацию о росте цен на энергоресурсы в 5 раз, включили этот рост в себестоимость, не утруждая себя снижением затрат, т.е. к концу января (92г.)  ценовые искажения, существовавшие в советской экономике были воспроизведены в новом масштабе цен». (С.Алексашенко. ВЭ №12 1992 45).

 

То есть не изменилось ничего.

 

«Для нашей монопольной экономики вполне естественно, что неплатежеспособность (политика ограничения денежного спроса) не привела ни одно из предприятий к реальному банкротству: не прервалась инерция деятельности, вернее, инерция поглощения материальных ресурсов и выплаты зарплаты, на что был сделан расчет монетаристского курса…» (Рогова. ВЭ №12 1992 69)

 

И наконец, главный вывод, вернее, главное явление:

 

«Естественной реакцией госпредприятий на жесткость финансовой политики… стала фактически деятельность… вообще без денег: до 3 трлн. руб. неплатежей только по России…» (Рогова ВЭ №12 1992 68)

 

Это называется «нашла коса на камень»: в ответ на жесткую финансовую политику правительства предприятия начали кредитовать друг друга, т.е. отпускать друг другу продукцию в долг и тем самым поддерживать производство друг друга. Неплатежи, таким образом, стали разновидностью кредитных денег и предприятия сами стали эмитентами этих денег.

 

«Сверхжесткая денежная и кредитная политика практически не оказала действия на поведение предприятий. Они стали искать заменители денег – неплатежи.» (Алексашенко №12 1992 46)

 

 В ответ на «антисоциалистическую» политику правительства, социалистическая, по сути, экономика сама начала генерировать среду своего существования.  Причем процесс этот зашел значительно дальше, чем можно было бы предположить, и принял тупиковый характер: а именно, даже те предприятия, продукция которых была востребована на рынке и которые потенциально могли бы успешно функционировать в рыночных условиях, не могли осуществить соответствующий переход как раз по тем самым причинам, которые создало правительство (зажатый кредит, высокие налоги и проч.). Им было выгоднее подчиниться общей тенденции и работать как прежде и как все, не обращая внимания ни на какой рынок. То есть, рыночные реформы провоцировали  антирыночное поведение предприятий! (Алексшаенко. ВЭ №12 1992 53) Это уже и не «коса на камень», это – лобовое столкновение: с одной стороны, инертность всей экономической махины, которая каждым мгновением и во всех точках своего функционирования ломает логику реформ, с другой стороны - воля нескольких лиц во главе с Гайдаром, на которой эта логика только и держалась. Здесь не было и речи о каком-то компромиссе,  о некой  «равнодействующей», это было чисто разрушительное противостояние: правительственная политика загоняла экономику в тупик, с другой же стороны тяжесть всех соответствующих издержек ложилась исключительно на правительство. Поэтому: либо правительство рано или поздно должно было быть раздавлено этой тяжестью, либо, в случае победы правительства, производство должно было едва ли не полностью остановится, при этом не трудно представить, что первым следствием этой катастрофы явилась бы ликвидация всеми ненавидимого правительства. И опять таки можно подивиться оптимизму (или критицизму) либералов: к концу первого полугодия 92г., когда неплатежи достигли запредельной отметки (3,1 трлн. руб.) они воображали (а иные из них и до сих пор воображают!) что экономика «стояла на пороге стабилизации, структурной перестройки». (ВЭ №3 1993 31) Казалось еще немножко «дожать» и желанные рыночные сдвиги в реальном секторе наконец начнутся… И они были правы: если бы дожали, додавили до последнего, то соответствующие сдвиги непременно начались бы, простое чувство голода заставило бы предприятия «сдвигать» свою деятельность в рыночном направлении. Но и предприятия и население в целом были совершенно правы в  нежелании своей шкурой расплачиваться за реформы. И дело не только в  «шкуре»: тупиковый характер ситуации обрекал экономику на разрушение, а не на перестройку, переход к рынку в этих условиях если и был возможен, то ценою огромных материальных потерь и на самом низшем уровне, как в технологическом, так и в социальном отношениях. Причем велика была вероятность того, что стихийный распад общества начался бы прежде, чем этот уровень был бы достигнут. Соответственно, противодействие реформам со стороны общества было уже простым проявлением инстинкта самосохранения, а не сколько ни будь осознанной антирыночной «политики». Но тем самым борьба обретала тем более бескомпромиссный характер.

   Самым худшим исходом этой ситуации была бы «безусловная победа» той, либо другой стороны: в случае победы предприятий – гиперинфляция и развал, в случае победы правительства - нулевая инфляция и остановка производства, т.е. то же развал. Каждая из сторон не позволила другой одержать победу, и слава богу;  чувство самосохранения обоих не позволило довести напряженность противостояния, до той степени, когда стал бы неизбежен взрыв (и, стало быть, опять таки развал), и опять таки слава богу . Но и развал, т.е. стихийное разрушение социалистической экономики, как ни крути, был неизбежен.  Единственный «компромисс» состоял в том, чтоб его смягчить, РАСТЯНУТЬ ВО ВРЕМЕНИ. Впрочем сознательно этот компромисс никто не озвучил: все пошло просто и само собой, т… стихийно. Дабы не допустить массовой остановки производства, ЦБ в середине года начал выдавать кредиты,  были проведены взаимозачеты. То есть правительство оплатило таки совокупный вексель (в виде неплатежей), предъявленный ему предприятиями. Иначе говоря, оно признало неплатежи за настоящие деньги, соответственно, денежная масса возросла на величину «учтенных» неплатежей. Тем самым было обеспечено продолжение воспроизводства, но и одновременно, рост цен, валютного курса, т.е. ускорение инфляции. Временной интервал между вбросом денег в экономику и инфляцией давал некоторую передышку, однако по истечении этого времени правительство было вынуждено вновь начать зажимать денежную массу, вызывая со стороны предприятий ответную и описанную выше реакцию. Таким образом начинался очередной «диалектический» виток спирали, но не развития, а разложения и развала…

 

 



Hosted by uCoz