А.Усов

usoff@narod.ru

www.usoff.narod.ru

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

6. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 

Пороки всех известных государственных устройств настолько очевидны, что ни одно из них язык не поворачивается  назвать идеальным, образцовым и т.п. Одно хуже другого. Большевики же создали государство наихудшее из возможных.

   Первый вопрос, на который должна отвечать любая конституция - это вопрос: «кто здесь главный?». Пусть это будет фараон, монарх, абсолютный или не очень, президент, генсек, парламент, политбюро – все, что, угодно, но должен быть ясно определен субъект власти. Если конституция не отвечает на этот вопрос, то это значит, что она ничего не конституирует.

    По советской конституции «вся власть» принадлежала советам, но на деле советы не обладали никакой властью, властвовала КПСС. Это положение дел в конституции было обозначено (не «определено», а именно «обозначено») маловразумительной фразой насчет «руководящей и направляющей» роли КПСС. – Хорошо, положим согласно неписаной конституции, настоящая власть была у КПСС. Но кто или какой орган руководил КПСС? По уставу КПСС высшим органом власти в партии был съезд, но на деле съезд, как и советы всех уровней, был только ширмой; это было такое торжественное, праздничное мероприятие, какая-то политика была на нем  просто неуместна. В период между съездами партией руководил ЦК КПСС, в период между пленумами ЦК – Политбюро ЦК КПСС. Но чем выше мы поднимаемся по этой лестнице, тем в бОльший туман погружается вопрос о власти. Конечно, настоящая политика творилась «где-то» в ЦК и (или)  Политбюро, но и эти органы лишь озвучивали решения, принятые где то за кулисами – просто потому, что открытая политическая борьба стала невозможна еще в 30-ые годы и потому все демократические процедуры принятия решений были только ширмой, только технической формальностью. Как именно на самом деле принимались политические решения известно только самим участникам их принятия; соответствующие «процессы» протекали в глухом «подполье».

    Наконец, может показаться, что главной фигурой всегда был генсек КПСС. Генсек действительно был фигурой из ряда вон – нечто среднее между римским диктатором и египетским фараоном. Однако как раз его главенство решительно отсутствует и в Уставе КПСС и в конституциях. Положим, и необязательно было расписывать во всех подробностях «права и обязанности» генсека, но могли бы написать, по крайней мере, что ни будь в том смысле, что «вот он у нас главный» - нет даже и этого. О генсеке в Уставе КПСС сказано только то, его избирает ЦК - И ВСЕ!

 

   Итак, советская конституция – нечто вроде матрешки: каждый орган власти – лишь скорлупа, за которой скрывается какой-то другой орган, наконец, когда мы добираемся до самого главного – фигуры генсека мы… не обнаруживаем НИЧЕГО! Нигде не написано, какими прерогативами, правами и обязанностями обладает генсек, вообще никак не определен ни объем, ни характер его власти. Но это значит, что советская власть существовала не как положительный институт, а как случайный хаотический процесс. При Ленине ключевой фигурой был сам Ленин, хотя мог и не занимать никаких постов. После его смерти всю власть взял в кулак Сталин, хотя его пост был сугубо техническим. Однако именно вследствие резкого усиления ЛИЧНОГО политического веса Сталина, его пост так же приобрел политическую роль. Однако этот новый статус генсека не нашел никакого отражения в писаной конституции, ни партийной, ни государственной. После смерти Сталина   в формировании политики на какое-то время возобладало коллегиальное начало, затем стал возвышаться ставший генсеком Хрущев. Однако если Сталин своим огромным личным значением придавал соответствующий вес своей номинальной должности, то с Хрущевым наоборот: его пост придавал ему чрезвычайное политическое значение, в противоречии с его  личной заурядностью. Хрущев, как кажется, не устоял перед соблазном и действительно возомнил себя вождем. Это, однако, продолжалось недолго: «соратники», видимо сытые по горло культом Сталина, «посовещались» и отправили новоиспеченного вождя на пенсию. Место Хрущева занял Брежнев, согласный пожинать все лавры и почести вождя, но не утруждавший себя и никого  не «удручавший» никаким «волюнтаризмом». Пост генсека постигла судьба остальных институтов власти: и он стал в свою очередь ширмой, обрел декоративный характер, реальная власть оказалась в руках «соратников», т.е. партийной олигархии. Правда, что делать с этой власть олигархи не знали, от каких либо экспериментов поэтому  благоразумно воздерживались, но за власть держались, от нее кормились и так благополучно дожили до глубокой старости. На этом этапе они сами стали политической фикцией, власть вывалилась  из их одряхлевших рук и оказалось бесхозной, как и все в стране Советов. В конце концов, они  и умерли едва ли не в один день – одни в буквальном, другие в политическом смысле. На этом собственно политическая история партийно-советской власти заканчивается.

 

Итак, правительство не правительство, конституция – не конституция, парламент – не парламент, закон - не закон, выборы - не выборы, государство – не государство и т.д. можно долго продолжать. Как кажется, не трудно понять, откуда взялась эта антиполитическая антисистема.

     Социально политическая жизнь царской России являла собой клубок противоречий. Эти то противоречия и разодрали, в конце концов, государство. – И чем же все кончилось? Известно, что большевики победили, но нам сейчас важно КАК они преодолели внутриобщественный антагонизм, КАКУЮ ФОРМУ разрешения общественных противоречий нашли? В этом именно заключался вопрос всей русской истории, только ради этого стоило затевать революцию и только положительное решение этого вопроса могло бы оправдать всю пролитую кровь и все жертвы.

    Вопрос, собственно, распадается на два вопроса: это, с одной стороны, межклассовые отношения, с другой – межнациональные – именно эти группы противоречий и разрушили царскую Россию. С первыми  получилось проще всего: частная собственность была отменена, а вместе с ней, стало быть, и классы. Однако частнособственнический инстинкт нельзя отменить или объявить несуществующим – на то он и инстинкт – его можно только ПОДАВИТЬ физически, посредством государственного деспотизма – последний и восторжествовал в сфере экономических отношений. Со вторым вопросом и сложнее и интереснее: большевики не стали подавлять национальных амбиций и претензий, даже не попытались ввести их в государственные рамки: они просто вписали их… в свою конституцию. Право наций на самоопределение вплоть до отделения было узаконено. Но в таком случае, чтобы государство существовало необходимо, чтобы закон этот ни в коем случае… НЕ ВЫПОЛНЯЛСЯ! Это и было обеспечено. Но это значит, далее, что и власть, которая функционирует в соответствии с этим законом, НЕ ДОЛЖНА БЫТЬ властью. – Отсюда этот удивительный феномен нашей истории - советская власть, которая при всех своих перманентных претензиях на абсолютную власть  всегда была липовой властью. – Отсюда вообще вся эта странная партийно-советская система, в которой «все не так, как надо», все есть  не то, чем должно быть.

       Таким образом большевики не нашли форму разрешения общественных противоречий, они их просто… придавили. Советская власть, если иметь в виду не писанное законодательство, а фактическое положение дел в обществе, есть ничто иное как  подавленный хаос. Отсюда понятно, что когда давление власти ослабело, хаос начал выходить из подполья и набирать силу – в этом сущность перестройки.

    В каком-то смысле большевики достигли своей цели: установить прямое народовластие (кухарка должна управлять государством), для чего ликвидировать партии, парламент и прочие атрибуты буржуазного государства, отчуждающие народ от власти. Вообще то это примерно тоже самое, что ликвидировать отчуждение между пассажирами самолета и органами управления самолетом, для чего необходимо ликвидировать стюардесс, экипаж, и все наземные службы, обеспечивающие производство полетов. А дальше – пусть пассажиры летят сами, куда и как смогут. Впрочем, куда улетят пассажиры в подобной ситуации ясно и без комментариев, т.е. ВСЕМ было ясно, кроме большевиков - эти в своем фанатизме воображали, что подобными мерами как раз и будет достигнут идеал демократии. Но, чтобы они не воображали, жизнь заставила их действовать в соответствии с логикой вещей, а не с бреднями их теорий. В самом деле, если кто задумает упразднить экипаж летящего самолета, о чем он должен прежде всего позаботиться? О том, чтоб какая ни будь «кухарка», вздумавшая «порулить», не добралась до кабины пилотов, что бы вообщ5е пассажиры не могли вмешаться в процесс управления, желательно, чтоб они даже и понятия не имели о том, что происходит. Для этого он должен запереть их в салоне и далее обращаться с ними  как с арестантами, все же управление взять на себя. Это и прошлось делать большевикам: наделив народы и отдельных граждан всеми мыслимыми и немыслимыми свободами, они превратили общество в казарму. Зато когда КПСС сгнила и рухнула, общество оказалось один на один с собой и внешним миром, словно новорожденный - безо всяких средств управления и собой, и внешним миром: без партий – этого политического скелета всякого общества – без конституции, без парламента, безо всякого даже маломальского опыта политической деятельности, по большому счету и без государства, и даже без ясного понятия об этих материях. Если какие то политические институты власти существовали, то либо по инерции, как форма, из которой улетучился дух, либо в виде наспех скроенной пародии. - Чисто анархическое состояние.

    Но ведь и выход из этого опасного положения был очевиден, элементарен, по крайней мере, теоретически. Все дороги ведут в Рим - всякие попытки учредить сколько ни будь рациональное государственное устройство ведут к английской конституции – этой родоначальницы всех европейских конституций, включая и русскую начала 20-ого века. То есть речь идет о парламентаризме, разделении властей и прочих атрибутах буржуазного государства. Ведь никто же в здравом уме не станет предлагать в качестве альтернативы «конституцию» Петра 1 или какую ни будь «афро-азиатскую» модель (впрочем, даже Япония и другие азиатские государства избрали для себя «прозападную» политическую модель). В конце концов, западная политическая модель – нечто вроде таблицы умножения, от которой невозможно уклониться, и нельзя что либо к ней ни добавить, ни убавить (в принципиальном плане). То есть вся соответствующая работа по переходу к новой конституции не требовала как будто  никаких творческих усилий, была едва ли не рутинной. Дело оставалось за малым: взять и сделать. Однако здесь то и начинаются эти вечные «но».

    Прежде всего, открытого  «покушения» на советскую власть сразу же после ликвидации ГКЧП общество бы не восприняло. Советская власть была главным «козырем» в борьбе против КПСС,  плюс эйфория от победы над ГКЧП, всеобщее временное умиротворение и иллюзия, будто главная политическая проблема решена. Пороки советский конституции были очевидны для  отдельных лиц, но совсем не очевидны для общественного сознания и даже для элиты, если взять ее в целом: ведь основную массу этой элиты составляли депутаты советов всех уровней, прежде всего депутаты съезда советов РФ. И одним из победителей над ГКЧП был как раз Хазбулатов – глава ВС РФ, т.е. можно сказать, глава советской власти.

    Оставался другой путь: посредством ряда корректировок превратить советскую конституцию в заурядную буржуазную – по этому пути и двигался съезд Советов до ГКЧП.  Казалось бы, после победы над ГКЧП ничего не мешало одним махом довести эту работу до конца, однако как раз в этот то момент она застопорилась окончательно, словно нашла коса на камень. При этом частично измененная советская конституция – этот так сказать советско-капиталистический полуфабрикат - оказалась, как я это попытался показать выше, едва ли не хуже исходного чисто советского варианта. – Что же произошло?

    «Произошло» то, что существовавшая тогда  конституция как раз и предоставляла жизненное пространство новой элите, неожиданное дорвавшейся до власти на перестроечной волне. Зачем, с чего ради людям, оказавшимся на самом верху общества, в преддверии приватизации, т.е. дележа огромных богатств, затевать какую-то новую борьбу, победа в коей вовсе не гарантирована? Когда же началась реальная борьба по поводу дележа власти, по поводу той же приватизации, то тогда  какой-либо политический альтруизм со стороны депутатского корпуса и вовсе стал невозможен. К тому же всякий подобный альтруизм был бы расценен противной стороной как бегство, как слабость, как капитуляция. Да и вообще борьба с самого начала обрела какой-то склочный, я бы даже сказал непристойный характер, так что ожидать с чьей либо стороны какого-то благородства или великодушия не приходилось.

    Ну хорошо, положим,  большая масса депутатов могла бы легко проиграть в результате принятия новой конституции и потому противилась этому принятию, но президентская-то сторона от этого принятия могла бы только выиграть, почему же мы с этой стороны не видели соответствующей адекватной работы? Пусть бы во всем остальном реформаторы делали то, что и делали, пусть бы ими двигали самые корыстные интересы, в чем их обычно и подозревали, - ТЕМ БОЛЕЕ эти корыстные интересы следовало бы прикрыть внушительной политикой, раз уж сам собою подворачивался такой шанс. Ведь это же уникальный шанс, когда люди могли из одного и того же процесса извлечь и материальный капитал и политический, т.е. и «украсть», и «порадеть за отечество» – как ни крути, а новая конституция была настоятельной государственной потребностью. И способ каким можно было достичь указанных целей очевиден – референдум. 

    После того, как противоречия между советами и президентом ясно обозначились, мысль о референдуме постоянно возникала, витала в воздухе. В конце концов, референдум и был проведен, но вопросы, на который предстояло ответить гражданам были так составлены, что вероятность ОПРЕДЕЛЕННОГО результата референдума даже чисто математически сводилась до ничтожной величины. Вполне согласно с намерениями его инициаторов референдум и не дал никаких результатов.

    Вообще создается впечатление, как будто всем участникам борьбы не хватало некоего бесконечно малого усилия, чтобы победить. В жизни как отдельного человека, так и общества бывают моменты истины, когда необходимо стать хотя бы на волосок выше самого себя, - так  в субъекте раскрывается способность к созиданию. В нашем случае ничего подобного не произошло: общество осталось таким же… «как всегда». За эту то слабость и пришлось расплачиваться кровью. И это поистине признак слабости: из за того, что не хватило духу поставить на референдуме в мае вместо нескольких бестолковых ОДИН вразумительный вопрос (о судьбе новой конституции) пришлось в октябре расстреливать Белый  дом.

    Однако эту логику следует довести до конца. Дошли до кровопролития не только потому, что были слабы. Очевидно, что огромная часть элиты была заинтересована в продолжении анархии. Анархия связывает по рукам и ногам тех политиков, которые пытаются внести в общества какие-то положительные изменения, но она развязывает руки тем, кто преследует лишь шкурные интересы. Чисто экономические процессы приватизации – экспроприации прямо  требуют для себя соответствующей политической формы, т.е. требуют приватизации - анархизации так же  и политики. Оба процесса  в какой-то точке есть один и тот же процесс. Вот почему, несмотря на то, что все дороги вели к новой конституции, эта конституция была никому не нужна, как и «чубайсовская» частная собственность. Вот почему анархия нарастала, несмотря на то, что выход из нее был очевиден.

    Поэтому несмотря на то, что положительный результат был в конце концов достигнут, новая конституция была принята,  весь процесс в целом имел характер смуты. Положительный результат был достигнут подобно тому, как потерпевший в результате стихии  крушение корабль сама же стихия выносит к берегу, при  том, как раз к месту назначения. Увернуться от этого положительного результата было невозможно: ничего «умнее» заурядной буржуазной конституции в этой области нельзя придумать. В конце концов, ельцинская конституция обладает одним главным качеством: она конституирует власть, в то время как советская конституция ничего не конституировала. Но даже если коснуться частностей (перевес президентской власти над представительной), то и здесь по большому счету нет предмета для критики, ибо этот перевес легко объясняется как условиями тогдашнего момента (ведь в конце концов президент, а не советы вышел победителем), так и многовековой традицией России, перманентной слабостью всех «представительных» органов власти, начиная от боярской думы и кончая советами.

    Таким образом, если по содержанию и по характеру борьба 93 года были заурядной русской смутой, то по своему результату, это была все же революция. Но поскольку этот результат был достигнут опять таки едва ли не стихийно, постольку  революция продолжается: общество еще должно дорасти до собственной политической формы. Но может пойти и обратный процесс: общественная стихия может размыть, растворить в себе политическую  форму. То есть продолжается так же и смута.  Это значит, что  сохраняется и опасность реставрации советской власти, хотя более парадоксальной задачи и трудно себе представить: как можно реставрировать то, что никогда и не существовало? Но если из за этого ПУСТОГО МЕСТА произошла стрельба в 93 году, то почему ничего подобного не может произойти в будущем, хотя бы и без стрельбы? Однако такой исход означал бы только одно: указанное МЕСТО - НЕ ПУСТО, вернее его пустота выражает лишь собственную политическую пустоту общества, а потому и  конституцией этого общества может быть только лишь какая ни будь политическая бессмыслица. – Однако все это - вопросы  следующего исторического периода.

 



Hosted by uCoz