А.Усов

usoff@narod.ru

www.usoff.narod.ru

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

 

2.СУЩНОСТЬ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИКИ

 

Итак, мы разобрали закон о предприятии с точки зрения здравого смысла, затем сравнили его с «аналогичным» законом времени НЭПа. Остался последний «штрих»: необходимо взглянуть на этот закон с точки зрения ОБЪЕКТИВНЫХ экономических проблем, которые тогда стояли перед обществом, - проблем, ответом на которые и был, надо полагать названный закон, по замыслу его создателей. Иначе говоря, что из себя представляла советская экономика – вот это нам предстоит выяснить.

   Тот, кто попытается отыскать ответ на этот вопрос в экономической литературе до перестроечного и перестроечного периода, то я думаю, ему это не удастся. До перестроечная литература в основной своей массе  -  схоластика «ни о чем». Перестроечная – это, с одной стороны, детский лепет об инфляции, вреде инфляционной эмиссии и т.п., с другой – старые песни о невидимой руке рынка. Прояснить вопрос могли бы практические работники – бывшие руководители разных уровней Госплана, Госснаба и др. органов государственного управления социалистической экономикой, но они, почему-то книг не пишут, по крайней мере, мне неизвестно ни одной.

   Поставленный вопрос должен интересовать нас не сам по себе, а с точки зрения тактики и стратегии реформирования: в конце концов, почему в Китае, странах Восточной Европы реформы были осуществлены, хотя и с издержками, но без той катастрофы и сопутствовавших ей безобразий, какие имели место в России? Почему в 20-ых годах большевики сумели перейти к хозрасчету, а в 80-ых, словно паралич их разбил – оказались абсолютно недееспособными? Только ли дело в том, что КПСС за время своего правления взрастила несколько поколений отменно безмозглых руководителей – а кадры, как известно, решают все, - или же задача реформирования объективно оказалась неподъемной, неразрешимой или крайне трудно разрешимой?

    Для ответа на поставленный вопрос необходимо, казалось бы, проанализировать работу всего механизма советской экономики с привлечением значительного фактического и статистического материала – задача для целой монографии. Но можно, я полагаю, двинуться и иным путем: можно попытаться так сказать, сконструировать сущность, «идею» социалистической экономики, исходя из немногих очевидных соображений.

   

    Рынок – это множество частных производителей и частных же потребителей. В идеале, т.е. в случае совершенной конкуренции, тех и других неопределенно много. Но при этом объем ресурсов и потребностей, ради удовлетворения которых и существует производство,  ограничен. Отсюда – стандартная для рынка ситуация, когда НЕСКОЛЬКО производителей производят один и тот же (по определяющим своим свойствам) продукт. Отсюда – конкурентная борьба между производителями за ресурсы, с одной стороны, и за потребителя - с другой.  Следствием этой борьбы являются все «прелести» рынка: объективная, т.е. ни от кого независящая цена и тяготение этой цены к издержкам производства + средняя прибыль, тенденция к сокращению издержек производства, рост качества продукции и т.д.

    Представим теперь, что существует только один производитель и только один потребитель, причем, тот и другой – в одном лице. Примеры подобной ситуации: Робинзон на необитаемом острове, натуральное хозяйство отдельного крестьянина, средневековое феодальное хозяйство, наконец, социалистическое государство.

    Если вся экономика становится собственностью одного хозяина, будь то Робинзон или государство, то это обстоятельство сразу же меняет СТРУКТУРУ экономики или как минимум требования к этой структуре. Прежде всего, в этой ситуации НЕЛЕПО, технически нецелесообразно, что бы две производственных единицы производили одну и ту же продукцию, как в условиях завода нецелесообразно, чтобы ДВА цеха производили бы ОДНО И ТОЖЕ. Конечно, возможны такие технические обстоятельства, когда подобная множественность оправдана, например, если мощности одного цеха недостаточно и приходиться рядом строить второй. Однако и в этом случае оба цеха получают ресурсы из одного источника и поставляют продукцию одному потребителю (следующему по технологической цепочке подразделению), вообще функционируют в рамках одного технологического процесса, т.е. они фактических представляют собой одно производство, даром, что физически отделены друг от друга. Понятно поэтому, что в таких случаях неизбежно возникает стремление поставить оба таких производства под управление одной и той же администрации, сосредоточить их все-таки  в одном месте, под одной крышей и тем самым сэкономить на постоянных издержках, в общем, наблюдается тенденция к физическому слиянию производств. То есть множественность, дублирование производственных функций и в этом случае существует как нечто ненормальное, нежелательное, хотя, возможно, и неизбежное. Другой случай дублирования производства - это когда легче, дешевле построить фабрику по производству данной продукции здесь, чем доставлять ее откуда-то с другого конца страны, где соответствующая фабрика уже существует. В этом случае  ясно, однако, что если одна фабрика обеспечивает продукций один регион страны, то другая – другой регион, т.е. никакого дублирования на самом деле нет.

    В общем, понятно, что если в данном случае и может возникнуть ситуация, когда одну и ту же продукцию производят несколько производителей, то это диктуется такими-то техническими или технологическими обстоятельствами, не имеющими в общем случае экономического значения. С экономической, т.е. самой общей точки зрения, мы должны абстрагироваться от подобных «нюансов» и предположить, что для каждого данного вида продукции существует только один производитель. В идеале мы должны пойти еще дальше и предположить, что для каждого вида продукции существует также и только один потребитель.

   В самом деле, если например, металлургический комбинат поставляет металл ДВУМ производителям легковых автомобилей, то, как следует из вышесказанного, эта ситуация ненормальная и государство обязано в нее вмешаться. А именно, оно должно сконцентрировать производство автомобилей на одном заводе, где это производство экономически наиболее целесообразно, другой же завод ликвидировать или слить с первым. Таким образом, у металлургического комбината должен остаться один потребитель. Если же потребители производят два совершено разных вида продукции, например, из одного и того же металла один завод производит кухонную посуду, другой – автомобили, то государство определяет объемы производства  того и другого вида продукции, а комбинат соответственно получает задание на производство такого количества металла, которое складывается из двух независимых констант, которые не могут изменяться друг за счет друга. То есть комбинат не может удовлетворять спрос одного потребителя за счет другого и, следовательно, вынужден работать так, как если бы у него был только один потребитель.

    Таким образом, в общем и в самом простейшем случае получаем такую схему: имеется три предприятия: предприятие А, которое, допустим, добывает руду металла и поставляет ее  металлургическому комбинату В. Последний производит металл и поставляет его предприятию С, производящему оборудование для предприятия А - круг, таким образом, замыкается.

    Спрашивается, насколько далека эта предельно абстрактная и примитивная  модель от реальной социалистической экономики? Разумеется, очень далека. Во-первых, мы абстрагировались от отраслей и предприятий, обслуживающих конечного потребителя – то, ради чего, собственно говоря, и существует экономика. Во вторых, все экономические связи мы свели к простейшей одномерной технологической цепочке. Однако в этом, т.е. в организации всей экономики по принципу фабрики, и состоит ИДЕАЛ социалистической экономики. Не случайно Ленин мечтал превратить общественное производство в одну большую фабрику - это не было произвольной метафорой; в ИДЕАЛЕ так оно и должно было быть, если бы социализм одержал полную победу. Государство определяет объемы ресурсов, с одной стороны, и общественных потребностей - с другой, составляет план общественного производства, а дальше – дело техники и технологии. Имея перед собой производственные задания и соответствующие средства и ресурсы, администрации предприятий и отраслей должны обеспечить производство такой то продукции в таком то объеме и к такому то сроку. Это уже чисто техническая задача. Пропорции производства определяются планом и должны быть идеале столь же безупречно просчитаны, как и пропорции производства отдельных подразделений одной фабрики. Здесь все сводится к технологии и нет иных проблем помимо технологических и технических. Экономические проблемы решаются не в экономике и не экономикой, а в тиши госплановских кабинетов. Таким образом, наша модель, хотя и предельно упрощает, но при этом не искажает, а выражает сущность социалистического производства, доводит ее до последней степени ясности.

    И вот теперь самое интересное: предположим, что в этой нашей схеме возникает «социалистический рынок», т.е. что все три предприятия переходят на «хозрасчет» и получают, например, право назначать цену на свою продукцию. Чем характерен этот рынок, прежде всего? Тотальным монополизмом: здесь все монополисты, причем каждое предприятие является монополистом и как потребитель, и как производитель. В учебниках по экономикс подобная ситуация, если не ошибаюсь, даже и не описывается. И правильно – здесь нечего описывать. Если потребитель и производитель оказываются монополистами по отношению  друг к другу, если величина спроса и предложения диктуется технологией производства, а не стремлением к «максимизации прибыли», то это значит, что кривые спроса и предложения становятся прямыми и они не пресекаются, как во всех рыночных схемах, а совпадают – это одна и та же прямая. Далее, пропорции обмена определяются технологией производства, т.е. они фиксированы и не зависят от цен, иначе говоря, они должны быть одни и те же при любых ценах. Иначе говоря, упомянутая прямая спроса=предложения параллельна ценовой оси. Поэтому, если потребитель и производитель расходятся в цене так, что это ведет к изменению пропорции обмена, то  следствием этого становится либо нарушение технологии и немедленная остановка производства, либо… то же самое, но процесс растягивается во времени. То есть производство либо сразу «заклинивает», либо постепенно.

    В самом деле, предположим, предприятие А повысило цену на свою продукцию. Предприятию В не хватает оборотных средств, чтоб закупить прежний необходимый объем продукции и оно сокращает объем закупки, а соответственно, сокращает объем производства. Но поскольку оно является монополистом по отношению к С, то все свои потери оно  стремится переложить на С, т.е. повышает цену на свою продукцию (металл). Однако и С – такой же монополист по отношению к А поэтому оно также повышает цены, в результате А так же вынуждено сократить как объемы закупаемого оборудования,  так и  объем производства. Таким образом, попытка любого звена этой технологической цепочки поднять цену на свою продукцию  возвращается  к нему же в виде роста цены на потребляемый им ресурс и снижает объемы производства всех звеньев,  всей цепочки в  целом. Т.е., если изобразить этот процесс на графике, любая попытка сдвинуть цену в сторону увеличения, т.е. вправо, вызывает смещение прямой спроса=предложения вниз, в сторону нуля.

    Для того чтоб вернуть эту прямую в прежнее положение, т.е. чтоб восстановить прежние объемы производства правительство должно индексировать, восполнить оборотные средства всех трех предприятий, чтобы при более высоких ценах стали возможны прежние объемы поставок продукции. Но это лишь возвращает ситуацию в исходное состояние. Ничто не мешает любому из звеньев вновь поднять цену и вновь вызвать обвал производства. Чтоб выправить ситуацию, правительство опять должно восполнять оборотные средства и т.д. «до бесконечности». Никакой бесконечности здесь конечно не получается, все эти потрясения неизбежно дезорганизуют, разрушают производственный процесс, так что каждый раз производство восстанавливается на все более низком уровне и, наконец, очень скоро достигается предел, когда при несуразно высоких ценах производство прочно «садится на мель».

 

   Сколь бы ни была примитивной и далекой от жизни описанная нами модель, она странным образом бросает яркий свет на некоторые аспекты реформ, в частности, помогает понять, что происходило между правительством и администрацией предприятий в первые годы гайдаровских реформ.

   Администрации предприятий требовали пополнения оборотных средств, в виду возросших цен, а правительство отвечало  «капитанам индустрии»: да вы же сами эти цены и вздуваете. (Примерно в этом духе и даже в этих же выражениях воспроизвел по ТВ этот диалог один из деятелей тогдашнего правительства, фамилию не вспомню.) Как должно быть понятно из вышесказанного, этот диалог, несмотря на его видимую бестолковщину, весьма содержателен.

    Во-первых, вся проблема инфляции должна была восприниматься и воспринималась директорами предприятий как чисто «техническая»  проблема нехватки оборотных средств. Все здесь сводится, в конце концов, к самой плоской банальности: если величина оборотных средств фиксирована, а цены на сырье и материалы растут, то чем выше цена, тем меньше сырья и материалов будет закуплено, тем более сокращается производство. Соответственно, чтоб восстановить эти объемы, необходимо просто индексировать оборотные средства. Директора предприятий не понимали и не желали понимать монетаристских установок правительства и, в общем-то, были в этом правы: в окружающей их хозяйственной среде они не видели никакого «монетаризма», потому что его там и в самом деле не было. Если экономика в основном своем объеме представляет собой одну большую фабрику, то товарно-денежные отношения, деньги вообще в ней неуместны, как они неуместны внутри фабрики, в отношениях между ее отдельными подразделениями. Поэтому искусственное, принудительное введение этих отношений уже само по себе воспринималось как нечто ненормальное, опасное, когда же потом произошел взрыв цен и резкий спад производства, а правительство отказалось «финансировать производство», т.е. пополнять оборотные средства предприятий, это уже прямо воспринималось как диверсия и саботаж. И опять таки этой оценке действий правительства трудно отказать в справедливости.

    Правда, у правительства очень скоро появилось хорошее оправдание для проводимой им политики, хотя опять таки не «монетаристское»: на фоне стагнирующего производства началось бурное обогащение хозяйствующей элиты. Индексируемые оборотные средства в значительной части просто разворовывались администрацией предприятий. Усилия сначала перестройщиков, а потом и реформаторов по «демократизации» производства принесли, наконец, плоды: администрация предприятий оказалась полностью безответственной, что и вызвало к жизни обозначенное только что явление. За банальным воровством последовало нечто большее: оборотные средства предприятий стали использоваться действительно как оборотные средства, но не в процессе производства, а в валютных и товарных спекуляциях, начался расцвет спекулятивно - криминального капитализма. Чтобы как-то противодействовать этой тенденции, у правительства оставался единственный выход: денег не давать «никому и ни за что». За не имением лучшего, может быть это и явилось бы каким – никаким выходом, но «никому и ни за что» не вышло. «Никому» на деле стало означать «самым слабым» - тем, кто не мог давить на правительство: сельскому хозяйству, мелким госпредприятиям, бюджетной сфере, наконец. С «ни за что» вышло еще хуже: «ни за что», действительно, не давали, зато стали давать за «кое что» - возникла система «откатов» и т.п.  явлений, не говоря и прямой коррупции. То есть распределение бюджетных средств само по себе стало криминальным бизнесом.

   Во-вторых, фраза «да вы же сами цены вздуваете» (я ее хорошо запомнил) так же весьма характерна, даром, что это явно случайная фраза, оброненная в ходе живого общения. Цены ВЫ поднимаете, по ВАШЕЙ ВИНЕ они растут и т.п. – в этих словах заключено понимание тогдашней «рыночной» ситуации куда более адекватное, чем все книжные теории. Когда на рынке «все» монополисты, когда равновесие между спросом и предложением невозможно, когда любое даже случайное повышение цены приводит лишь к тому, что эта цена безостановочно (вернее до тех пор, пока производство окончательно не остановится) «катится» и дальше и, разумеется, в сторону повышения же, в этих условиях цена есть нечто субъективное, но не в том смысле, что какой то конкретный человек виновен в ее росте, а в том, что ей в объективности не соответствует никакого ценового механизма. В этих условиях каждый поднимает цену, потому что ее поднимают все и наоборот, и нет ничего, что бы эту гонку цен остановило или затормозило. Вернее, тормоз может быть только один: если правительство не дает денег «никому и ни за что», однако и в этом случае, даже если правительство идеально выдерживает эту свою политику, гонка цен останавливается не потому, что система спроса – предложения входит в какое то равновесие, а потому что товарно-денежные отношения останавливаются или сокращаются, т.е. потому что экономическая жизнь замирает (или умирает).

    Замечательно насколько мало понимали весь этот механизм реформаторы. Когда спустя первые несколько месяцев после начала реформ промышленность впервые оказалась в этом «предсмертном» состоянии, они вообразили, что экономика находится на пороге стабилизации, т.е. еще немного и… начнется структурная перестройка и затем экономический рост. Но каким образом возможно равновесие, если в производственной сфере отсутствовал сам механизм «взвешивания», «сравнения» спроса и предложения? Если предложение каждого предприятия через цепочку монопольных связей непосредственно возвращается к нему же и определяет его спрос? Если спрос и предложение не существуют в качестве относительно независимых материальных факторов, а только  этом случае между ними возможны борьба и равновесие? С другой стороны, зачем администрации предприятий что-то «структурно перестраивать», если она может просто воровать? А те, кто не могут, тем вообще не до «перестройки», свести бы концы с концами. Как в этих условиях вообще можно надеяться на какие-то положительные сдвиги в экономике? Это то же самое, как если бы начальство фабрики сбежало со своих рабочих мест в надежде, что «невидимая рука» рынка чудесным образом решит все их производственные проблемы.

 

Наконец, предложенная модель позволяет ответить на вопросы, поставленные в начале этой главы. Прежде всего, почему и большевиков с НЭПом кое-что получилось, а у перестройщиков же с их «хозрасчетом» - совсем ничего? Ответ прост: экономика царской России за время двух войн была разрушена до основания, но само то это ОСНОВАНИЕ оставалось и оставалось по технической структуре своей РЫНОЧНЫМ, частнособственническим. Так дело обстояло в промышленности, что же касается сельского хозяйства, то оно на все 100% было, по точному выражению классиков «мелкобуржуазной стихией». В этих условиях большевикам достаточно было отступить со своим коммунизмом, дать относительную свободу частнособственническим отношениям - и началось спонтанное восстановление рыночной экономики на прежнем рыночном базисе. Я уж не останавливаюсь на вопросе, достаточно выясненном выше: «нэповское» законодательство было построено на частнособственнических принципах и отношениях, с той лишь поправкой, что главным собственником выступало само государство. Горбачевский же закон оп предприятии разрушал как раз эти самые принципы и потому ничего кроме бесхозяйственности «по определению» инициировать не мог.

   Примерно таким же образом можно объяснить успех реформ Эрхарда в послевоенной Германии и примерно так же дело обстоит и с Китаем.

    Китайские коммунисты, прейдя к власти, первым делом сделали то, что и свойственно всем коммунистам: «всех построили» и наломали всяческих дров. Но они не построили (возможно, потому что не успели) «социалистической фабрики», как это удалось КПСС. Поэтому они начали реформы с самого низкого экономического уровня – именно это скорее облегчило, чем затруднило ход реформ. Они сразу же начали строить, им ничего не пришлось демонтировать, ломать, перестраивать. Им не пришлось преодолевать препятствия в виде в виде антирыночной материальной структуры «социалистической фабрики». У них не было «камня», на который бы «нашла коса» реформ, как это имело место в России. Иначе говоря, если КПК начинала преобразование экономики едва ли не с нуля, то российским реформаторам пришлось начинать то же самое с отрицательной величины – в этом принципиальная разница. Я опять таки не говорю о том, что за дело реформирования китайские коммунисты взялись с куда более здравыми идеями в голове, нежели наши перестройщики.



Hosted by uCoz