А.Усов

usoff@narod.ru

www.usoff.narod.ru

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

6.РЕФОРМЫ ХРУЩЕВА

 

Сказанное сразу же обращает нас к послесталинскому, точнее хрущевскому времени, когда был закончен послевоенный восстановительный период и страна из эпохи чрезвычайщины, мобилизационной экономики вступила в мирную жизнь. Именно в этот период, согласно моим рассуждениям,  должны были проявиться первые признаки кризиса социалистической экономики. Либо я должен показать это с фактами на руках, либо мои рассуждения гроша ломанного не стоят, - так в унынии думал я, дойдя до этого пункта своих рассуждений. В унынии, потому что в мои планы вовсе не входило погружаться в бесконечный эмпирический материал. Это было бы сверх моих сил и возможностей, да и, кроме того, бесполезно: кто способен здраво судить о социализме, для того кризис и так очевиден, а тем  - вроде В.Ампилова или С.Г.Кара-Мурзы – кто не способен, ничего и не докажешь. К счастью выход из затруднения легко нашелся: мне не пришлось никуда погружаться, так как есть авторы левого направления (о правых и говорить нечего), которые относят начало кризиса социализма именно к послесталинскому времени. Назову две работы – это, во-первых  «М.Антонов «Капитализму в России не бывать!» (из этой работы в дальнейшем я намерен черпать полными пригоршнями) и, затем,  работа В.Лисичкина и Л.Шелепина «Третья мировая информационно – психологическая война» (есть в инете, но ссылка у меня где то потерялась).

 

Однако,  двух или трех мнений мало. Собственного говоря и сотни мнений мало, здесь нужны принципиальные доказательства. Но принципиальные соображения как раз были высказаны выше, если же их недостаточно - то поразительный факт! – советская наука пришла в свое время к тому же, сформулированному выше,  выводу - выводу о… НЕВОЗМОЖНОСТИ ПЛАНИРОВАНИЯ:

 

«В экономической теории разработаны математические модели, позволяющие рассчитать… оптимальный… план… Алгоритмы подобных расчетов были разработаны еще в 30-40-е годы замечательным советским ученым, экономистом-математиком Л.В.Канторовичем, удостоенным в 1975 году Нобелевской премии.»

 

Но, как  это часто бывает, изящные математические решения бесполезны практически:

 

«Реальность, однако, состоит в том, что ни сейчас, ни в обозримом будущем, практически рассчитать такой… план… мы не способны, ибо размерность задачи и объем… исходной информации, мало сказать, огромны, но просто далеко выходят за пределы  нынешних технических возможностей. Современные ЭВМ в состоянии решать подобные задачи, если число уравнений и неизвестных исчисляется сотнями, а фактически у нас сейчас производится  более 20 млн. наименований изделий. Но даже если нужные ЭВМ когда то появятся, все равно расходы на сбор необходимой информации… безусловно превышают все мыслимые выгоды.» (Нева №10,1989; В.Попов «Время собирать камни»)

 

Читатель должен почувствовать торжественность момента. Если с появлением «Манифеста коммунистической партии» связывают НАЧАЛО научного коммунизма, то работы Канторовича положили ему КОНЕЦ. Как только задача научного планирования была сформулирована (и решена!) им на математическом уровне, так немедленно стало ясно, что ПРАКТИЧЕСКИ эта задача может быть решена лишь применительно к самой примитивной экономике, по мере же ее усложнения она быстро становится ПРАКТИЧЕСКИ НЕРАЗРЕШИМОЙ. Это означает, что социализм Маркса – Ленина - такая же химера, такая же утопия, как фантазии Фурье или Мора. Вольны были классики предаваться мечтам о том, как рабочие будут жить во дворцах, а свободное от работы время посвящать занятиям науками и искусствами, и как все будет устроено «по научному» и т.п. – все это, как выяснили СОВЕТСКИЕ ЖЕ УЧЕНЫЕ, лишь дилетантские мечты, весьма скучная фантастика, в основе которой обычное для всех профанов преувеличение возможностей науки и неадекватное представление о ее месте и роли в жизни как отдельного человека, так и общества.

   Этот вывод, как было сказано, с математической  точностью был сделан в 40 годы – еще при Сталине. Впрочем, в условиях военного времени и всеобщего энтузиазма он, вероятно, еще не мог казаться угрозой для социализма. Можно было, продолжая утопию Маркса, верить, надеяться, что советские люди способны творить чудеса, что «да, трудности имеются», «но какие задачи не по плечу коммунистам?» и т.п. Однако в после военное время, в период быстрого усложнения экономики, указанные трудности планирования должны были быстро стать непреодолимыми, и что особенно важно, НЕРАЗРЕШИМОСТЬ этой задачи для всех компетентных лиц должна была быть математически ясной, очевидной. Здесь уже не было никакого места для «научно социалистической» демагогии и схоластики и оптимизма… соответствующего сорта. Приговор социализму был вынесен именно самым что ни на есть научным образом. Таким образом, послевоенный период стал началом даже и не кризиса, а КРАХА социализма. Практические трудности еще не казались принципиальными, с ними еще можно было долго бороться с переменным успехом, но теоретический приговор был вынесен и обжалованию не подлежал.

   И вот здесь проглядывает еще одна пикантная особенность советского времени. Если бы правление коммунистов было научным (на что они всегда громогласно претендовали), если бы оно вообще имело  хотя бы маломальское отношение к науке, то работы Канторовича, конечно, не прошли бы бесследно для власти. Работы его были «замечены» и даже «отмечены» Нобелевской премией и… ничего! Как профан, который смотрит, разинув рот, на математическую формулу,  не в силах ни понять ее, ни сделать «для себя» выводы; и хотя окружающие пытаются втолковать ему, что эта формула имеет к его существованию самое непосредственное отношение, он этого «отношения» как-то не «ощущает» – примерно так власть отреагировала на работы Канторовича. – И вот это то И ЕСТЬ симптом смертельного недуга КПСС: какой-то математик поставил жирный крест на всей их идеологии, а коммунисты продолжали аплодировать своим вождям, одной рукой строить, другой - разворовывать свой социализм; потом принялись гоняться за какими то диссидентами, бороться с нетрудовыми доходами, решать в ЦК каких габаритов должны быть бани и дачи у граждан и т.д. и т.п. – можно ли представить себе большую степень интеллектуального помутнения? СОВЕТСКАЯ ЖЕ наука им прокричала: «ваш паровоз летит в тупик!», а они… НЕ УСЛЫШАЛИ и продолжали под победные гимны дружно подбрасывать уголь в топку. Наука, впрочем, прокричала не очень громко (иначе могли бы заткнуть рот), но достаточно внятно, чтоб быть услышанной всяким, имеющим уши – таковых как видно не оказалось на верху КПСС.

 

В этом контексте ясно, что любые практические сведения, касающиеся кризиса социализма, имеют лишь иллюстративное значение – это облегчает мне задачу, так как позволяет «не вдаваться в подробности». Для иллюстрации же достаточно двух названных выше работ. В последней из них читаем:

 

Первые полтора десятилетия (после ВОВ) шел быстрый рост народного хозяйства СССР. Качественно изменились его масштабы. Однако оказалось, что принцип управления экономикой как единой фабрикой оптимален лишь до некоторых критических размеров. Постепенно стали проявляться трудности и противоречия. С дальнейшим расширением масштабов народного хозяйства они усиливались. (Глава 1. 394)

 

  Каковы же главные черты кризиса?

   Первая и наиболее общая черта – дефицит потребительских товаров.

   Вообще то дефицит был свойственен социализму на протяжении всей его истории, т.е. это поистине АТРИБУТ (принципиальная особенность) социализма, тем не менее, в данном случае мы не берем во внимание сталинский период, т.к. это было время объективно обусловленной чрезвычайщины и потому дефицит здесь легко списать на объективные причины. В самом деле: война (гражданская) – послевоенный период - подготовка к войне – война (Отечественная) – послевоенное восстановление. Это все были тяжелейшие времена, сам факт дефицита оттесняется здесь далеко на второй план и не имеет принципиального не только политического, но даже и экономического значения. Центр тяжести даже сугубо экономических задач лежал совсем в иной сфере – тяжелая промышленность, производство вооружений и т.п. Потребление было далеко на втором плане даже и в общественном сознании – это было время массового энтузиазма, служения общему делу и т.п. Жили впроголодь, но никому и в голову не приходило ставить это в вину советской власти. Тогда думали: вот заложим фундамент новой жизни и вот уж тогда…

   Это «тогда» и наступило во времена Хрущева: настало именно то время, когда государство должно было начать выплату по счетам: советский народ и заработал, и заслужил право досыта есть, и жить в нормальных квартирах, а не в бараках, казармах и землянках. Собственно говоря, все общество ощущало этот перелом, и власть, разумеется, тоже. К решению проблем потребления были приложены значительные силы,  были выдвинуты громкие программы и лозунги («догнать США по молоку и мясу» и т.п.).  Кое что серьезным образом сдвинулось с места, например, началось по всей стране строительство жилья («хрущевок»), в котором и по сей день проживает значительная часть населения. Но в то же время в этот момент и почувствовалось, что государство не в состоянии принципиально решить проблему дефицита и эта проблема из «отдельного недостатка» стала быстро превращаться в настоящее проклятие социализма.

    Можно было бы, кончено, и в этом случае попытаться списать все на объективные трудности, например, гонку вооружений, требовавшую все больших ресурсов и т.п., однако это было бы уже явной софистикой, т.к. одновременно с дефицитом возникла и другая проблема - обратная сторона первой – перепроизводство невостребованных товаров.

     Вообще то при социализме прилавки не были пустыми, они были завалены товаром, но никому не нужным товаром. Это уже явно указывает, что дело уже не в абсолютной нехватке ресурсов, а в ошибочном их распределении и планировании производства.

    Другая любопытная черта кризиса – дефицит не только потребительских, но и товаров производственного назначения, средств производства.

    Казалось бы, пусть общественные потребности определены ошибочно, но если они заданы, то определение чисто производственных потребностей в ресурсах, материалах, оборудовании – это-то вопрос уже техники и технологии, его то, казалось бы, можно решать чуть ли не с естественнонаучной точностью, т.е. в сфере производства никакого ощутимого «системного» дефицита не должно было наблюдаться? В действительности, однако, наблюдалось и даже очень. При чем, как и в случае с потребительскими товарами, какая то часть номенклатуры производилась в избытке, зато другую часть предприятие должны были «выбивать» правдами и неправдами, через личные связи, через взятки и т.п. способами. Это явление – дефицита в сфере средств производства – объясняется, впрочем, просто. Во-первых, номенклатура предметов потребления не определяет однозначно номенклатуры средств производства. Одно и тоже можно производить разными способами, на разных технических уровнях, используя разные технологии и т.п. И здесь все меняется в связи с непрерывными изменениями в науке и технике. Это значит, что производственные потребности автономны относительно сферы потребления и их по меньшей мере не легче регламентировать и планировать, чем потребности человеческие. И если последняя задача, как было выяснено выше, принципиально неразрешима в условиях социализма, то с какой стати стала бы разрешимой первая?

    Третья черта – это собственно не какая то самостоятельная черта, а скорее резюме первых двух – это рассогласование, дисбаланс между производством средств производства и производством средств потребления. Вот как об этом пишет Антонов:

 

Сам Хрущёв писал впоследствии в своих «Воспоминаниях» (М., 1997, с.336): «В 1954 году мы были ещё нищие, жрать было нечего, в ряде мест голодали». Поэтому ему, столкнувшемуся с острой нехваткой продовольствия во многих регионах страны, первым делом нужно было разобраться с тем положением, какое сложилось в сельском хозяйстве - самой вопиюще отсталой отрасли экономики.

 

Далее ему пришлось убедиться в том, что промышленность, на бумаге выполнявшая и перевыполнявшая планы производства, давно уже во многом «работала сама на себя». Производство средств производства росло намного быстрее, чем производство предметов потребления. Но и предприятия, работавшие на потребителя, гнали «вал», товаров было много, но того, что нужно покупателю, часто не было в продаже. Людям приходилось либо искать желаемое подолгу, отстаивая длинные очереди, либо покупать у спекулянтов.

 

Вся страна напоминала строительную площадку, на которой давно уже не бывали строители, потому что им было выгоднее рыть котлованы и закладывать фундаменты, чем возводить стены и выполнять отделочные работы.

 

Хотя голод и лишения первых послевоенных лет остались позади, жизненный уровень народа оставался крайне низким, в городах ощущался острейший жилищный кризис, и доклады КГБ говорили, что терпение широких масс трудящихся не беспредельно…

 

Словом, при показном благополучии страна стояла перед сложнейшими и трудно разрешимыми проблемами…

 

Ничего не менять в сложившейся ситуации было невозможно. (Глава 5. 74, 99, 113)

 

   Комментировать здесь, как кажется нечего – все ясно. А вот что и как следовало менять? Как власть попыталась решить указанные проблемы – это очень интересно. По выражению Хрущева «жрать было нечего» поэтому одно из главных направлений – сельское хозяйство. Антонов описывает меры, предпринятые властью в этой области, причем делает это весьма ярко, даже ядовито. Послушаем его:

 

Началось необоснованное укрупнение хозяйств и преобразование колхозов, которые обладали хоть какой-то экономической самостоятельностью, в полностью зависящие от государства совхозы. Наконец-то Хрущёв получил возможность воплотить свою мечту: он стал насаждать «агрогорода», точнее, поселения из пятиэтажек посреди полей. Это был как бы второй виток коллективизации. Вот и образовались, с одной стороны, крупные поселения полугородского типа, где жители многоэтажных домов лишились приусадебных участков вблизи своего жилища и должны были после рабочего дня в общественном хозяйстве добираться до дома, чтобы поужинать, после чего снова тащиться в даль на свои огороды. А с другой стороны появились «неперспективные» деревни, обречённые на умирание. Уже одно это мероприятие неизбежно должно было со временем привести сельское хозяйство к краху.

 

По инициативе Хрущёва колхозникам предложили отказаться от собственных коров, за что им было обещано обеспечить снабжение молоком из общественного хозяйства. Крестьяне обещаниям не поверили и предпочитали не сдавать коров в колхоз, а пускать их на мясо. А тех коров, которых крестьяне всё же сдали в колхоз, некуда было ставить, животноводческих помещений и без того не хватало. В итоге и крестьяне остались без своего молока, и производство молока и мяса в стране упало. Когда эта ошибка была осознана, попытались снова убедить колхозников обзавестись коровами, но было уже поздно. Старушки убедились, что и без молока со своего подворья прожить можно, а смотреть телевизор куда приятнее, чем возиться со скотиной.

 

…С подачи Хрущёва в колхозах отказывались от трудодня и переходили на денежную оплату труда. Однако деньги платили не за конечный результат, а за каждую отдельную операцию. В итоге денег на сельское хозяйство стало уходить больше, а ожидаемого эффекта не добились, потому что в реальном подъёме производства колхозники не были заинтересованы.

…Под нажимом Хрущёва первые секретари обкомов брали повышенные обязательства по сдаче молока и мяса государству. Наиболее отличившийся руководитель рязанской областной парторганизации Ларионов был удостоен звания Героя Социалистического труда, а когда выяснилось, что его достижения основаны на жульничестве - скупке масла в магазинах и повторной сдаче государству, покончил с собой.

 

… Помимо повсеместного насаждения посевов кукурузы, программа "зеленой революции" Хрущева включала ещё и освоение целинных и залежных земель.

 

Против этой "великой" идеи выступали "в основном лишь те, кто впоследствии составил антипартийную группу" (т. е., надо полагать, они отстаивали идею преимущественного развития Российского Нечерноземья). Но где им было устоять перед бешеным напором Хрущева! В результате Казахстан, помимо свалки социальной и атомного полигона, закрепил за собой роль и свалки этнической, зато его северная часть была распахана и дала необычайный урожай. Правда, через пару лет плодородный слой был поднят ветрами и унесен прочь, и последствия этого стихийного бедствия сказываются до сих пор… Элеваторов на целине тоже практически не было. Убранный хлеб оставили в поле в буртах, и он почти весь пропал…

 

Другие злоключения Хрущёва на ниве сельского хозяйства талантливо описаны в статье публициста Анатолия Стреляного в журнале «Дружба народов» (1988, № 11), из которой я возьму лишь несколько эпизодов.

 

«Американский фермер, который кормит полмира, обижается, когда его называют крестьянином. Крестьянин - это святой человек, но он может кормить только самого себя. Когда большинство населения сельское, города вполне могут жить тем, что упадёт (или схватят сборщики налогов) с крестьянского стола. Но когда страна делается городской, её может обеспечить не земледелец сам по себе, а деревня вместе с городом. Без городской науки и техники земледелец бессилен. Но и городская наука и техника бессильна без земледельца - такого, как Гарст, который держит подобно нашему министру личного секретаря, досконально знает, что такое гибридизация, может спроектировать и построить (на свои, естественно, деньги) семеноводческий завод»

 

Хрущёв попытался создать новое, небывалое сельское хозяйство, заменить одну цивилизацию - цивилизацию трав и паров - другой, более высокой - цивилизацией кукурузы, пропашных культур. Причём сделать это почти на пустом месте, без нужных машин, удобрений и гербицидов, без дорог, без надёжного тыла в виде складского и тарного хозяйства, комбикормовой промышленности, а главное - создать по команде, на основе сознательной исполнительности секретарей обкомов и райкомов. А эти секретари вели себя как чужеземцы, которым приказано оставить после себя выжженную землю (ради выполнения плана по сдаче мяса хватали и отправляли на убой всякую скотину, какая оказалась доступной, не задумываясь над тем, как выполнять план в следующие годы). В итоге производство мяса, в первые годы нараставшее, затем вновь стало падать.

 

Афера с продажей техники колхозам

 

С самого начала коллективизации сельского хозяйства в СССР основная тяжесть механизированных работ посевной и уборочной кампаний возлагалась на машинно-тракторные станции (МТС), с которыми колхозы расплачивались частью урожая. На этой связке колхозов и МТС держалась вся колхозная система. Хрущёв, испытывая трудности с наполнением бюджета, решил в начале 1958 года продать технику МТС колхозам, мотивируя это тем, что тогда хозяйства получат самостоятельность и не будут зависеть от МТС.

 

Купив технику, колхозы оказались в больших долгах. В МТС техника была как у «Христа ха пазухой», под навесом, в боксе, при механической ремонтной базе, под присмотром и контролем опытных и заинтересованных, в первую очередь материально заинтересованных в общественно-необходимом результате, специалистов.

 

При продаже техники в колхозы совершенно объективно картина получилась другая. Не то что ремонтировать, грамотно эксплуатировать и содержать технику, но даже грамотно ездить на этой технике было просто некому. Не было в колхозах таких специалистов. И в одночасье их, особенно в нужном количестве, не подготовишь. Также сразу не построишь и не создашь материальную базу для обслуживания техники. Даже простые навесы требуют расходов, времени и материалов.

 

Покупка техники и связанные с этим долги подорвали собственные фонды развития колхозов, что ещё более усугубило положение?

 

С продажей техники в колхозы наше сельское хозяйство превратилось, и это совершенно естественно, в кладбище добитых машин. К тому же, как следствие всё той же продажи, резко изменился масштаб применения техники, а с этим связано ещё одно важное жизненное обстоятельство.

 

Система МТС, резко облегчая физический труд крестьян на полях, в то же время очень бережно относилась, точнее не затрагивала традиционную, исторически сложившуюся систему жизни самих крестьян. Практически не затрагивала внутренней жизни, устройства хозяйств и деревень, которые так часто и организовывались, как жили: «одна деревня - один колхоз». Одна МТС могла обслуживать и обслуживала несколько колхозов, в технологическом отношении объединяла их и давала полный простор производительности для своей техники.

 

Другое положение сложилось, когда техника была продана в колхозы. Ей стало тесно на полях одного колхоза. Она не могла более использоваться с прежней эффективностью. И теперь снова пол предлогом «повышения свободы», но теперь уже «свободы применения техники», начались разговоры об укрупнении колхозов. Так закладывались основы будущего «слияния» колхозов, готовилась трагедия под названием «неперспективная деревня?».

 

На фоне резко упавшей организационно-технической эффективности применения техники были введены и другие разрушительные правила движения денежных потоков, ударившие уже по крестьянину лично, по той структуре личных крестьянских хозяйств, что сложилась за предыдущую «сталинскую эпоху».

 

Для этого на всё нажитое населением в сталинскую эпоху, на личное подворье, сады, на численность личного скота были введены высокие налоги. В результате крестьянин лишился привычного образа жизни, привычного ритма труда и отдыха, привычной структуры и величины доходов.

 

Общий итог экспериментов Хрущёва над «колхозом в одну шестую часть земной суши» под названием СССР вылился в падение сельскохозяйственного производства и в необходимость закупать зерно в США - в стране, которую он стремился догнать и перегнать. (Глава 5)

 

 Антонов излагает несколько хаотично; по его мнению, насколько я его понял, все реформы Хрущева  - просто дурость и вредительство. Однако попытаемся расшифровать смысл и цель этих реформ (если предположить, что к дурости и вредительству дело не сводится).

 

Проще всего дело обстоит, мне кажется, с «наездом» на личные крестьянские хозяйства.

Хрущев, должно быть, полагал, что крестьяне неважно работают на колхозных полях, потому что слишком много «ковыряются» на личных огородах. Отсюда – меры к стеснению личных хозяйств. Таким образом, пытались повысить товарность и производительность сельского труда – в этом видимо смысл, если только эти меры вообще имели какой то смысл. Результат: ни товарность, ни производительность не повысились, зато уровень жизни крестьянина понизили.

   Далее, для чего разогнали МТС и передали (продали) технику колхозам? Затем видимо, чтоб сократить организационную, административную дистанцию между техникой и крестьянином, расширить его свободу эксплуатации техники тем самым повысить уровень механизированности и техвооруженности крестьянского труда. Результат: то и другое скорее понизилось, так как техника оказалась бесхозной.

    Далее. Рост масштабов производства, как правило, ведет к снижению издержек на единицу продукции. Отсюда – стремление власти к укрупнению колхозов и ликвидации неперспективных деревень. Однако механическое слияние нескольких низкорентабельных колхозов приводило лишь к возникновению более крупного, но еще менее рентабельного хозяйства.

   Негативное влияние этой меры было еще более усугублено попыткой воплотить в жизнь марксистские бредни насчет сближения города и деревни, промышленного и сельского труда.

    Сельскохозяйственное предприятие, в общем, действительно укрупняется, это всеобщая тенденция, но от этого оно не становится похожим на фабрику или завод. Сельскохозяйственное производство в отличие от фабричного принципиально органично, т.е. не поддается механическому разложению на независящие друг от друга операции. По этому попытка Хрущева ввести оплату труда по операциям, как на фабрике, могла лишь еще более дезорганизовать сельхозпроизводство и понизить его производительность, что и произошло.

   Помимо этих мер, призванных  искусственно придать колхозной системе то направление развития, которое замечено было Хрущевым на Западе, так сказать притянуть за волосы сельскохозяйственный прогресс, без труда угадываются меры уже сугубо наши: отчасти советского происхождения, отчасти уходящие в далекое прошлое. Во-первых, это вечное «Даешь!», «план – любой ценой!» и т.п., в результате чего эти планы выполнялись ценой нанесения прямого ущерба сельскому хозяйству. Сюда же следует отнести и превращение колхозов в совхозы – мера, впрочем, не столько зловредная, сколько бессмысленная: никакой особой самостоятельностью колхозы никогда и не обладали, с другой стороны, некоторый минимум свободы в принятии сугубо хозяйственных решений должен был быть предоставлен и совхозам, поскольку это требование, так сказать, технологическое. Во-вторых, целинная эпопея – почти классический образчик попытки выхода из кризиса сугубо экстенсивным способом – явление, традиционное для России.

   Итак, если оставить в стороне сугубо доморощенные решения – «закручивание гаек» и экстенсификацию производства – Хрущев попытался, в общем, подтолкнуть сельское хозяйство к целям, к которым оно и должно было двигаться. Повышение товарности, механизация, улучшение технологии, концентрация производства  и, как следствие, ликвидация мелких нерентабельных хозяйств и т.п. – все это и происходило на Западе, в этом и заключался прогресс сельхозпроизводства. Но это происходило на Западе, в СССР же почему-то НЕ ПРОИСХОДИЛО. Может быть, колхозная система развивалась в СССР каким то иными путями, отличными от западных? Может быть, но «жрать было нечего» (Хрущев), т.е. плоды этого развития как-то не ощущались. Вернее ощущалось как раз отсутствие развития. Отсюда попытка «волюнтаристски», искусственно навязать советской деревне западные образцы для подражания. Получилось «как всегда»: с одной стороны, второе издание, так сказать, отрыжка коллективизации, с другой же стороны, искусственно навязанные цели и бестолковые способы их достижения, опять таки искусственно навязанные, лишь еще больше перекорежили сельское хозяйство и ударили по уровню жизни сельского населения и без того нищенскому. В общем, вышло очередное издевательство над деревней, со всеми вытекающими последствиями.

    Но ПОЧЕМУ так произошло, почему движение к, казалось бы, вполне рациональным целям оказалось невозможным и столь разрушительным? Положим, много можно списать на бездарных вдохновителей и исполнителей, начиная с самого Хрущева. Но ведь очевидно же что не в этом дело. САМИ ЦЕЛИ были для колхозной системы ИСКУССТВЕННЫМИ – настолько, что тому же Антонову как будто и в голову не приходит, что реформы Хрущева преследовали, в общем, положительные цели, т.е. такие цели, которые вообще то и следовало «преследовать». И трагедия не в том, что Хрущев оказался вредителем, а в том, что любая попытка сдвинуть что то в сельском хозяйстве приводила только к отрицательным последствиям. Иными словами колхозная система оказалась нерефомируема (как в свое время крепостная система); она могла существовать, но не могла развиваться. Поэтому даже если б на месте Хрущева оказался какой ни будь настоящий реформатор семи пядей во лбу, он, возможно, нанес бы сельскому хозяйству меньший ущерб, но качественного перелома не сумел бы добиться. Почему? Удивительно, но на этот самый коренной вопрос, как кажется, легче всего ответить: потому что КАЧЕСТВО  экономической системы определяется ее фундаментом – отношениями собственности, на которых она строится. Эта мысль едва ли не главная в марксизме, но марксисты никогда ее не понимали и сейчас не понимают.

    Ведь во имя чего осуществляются на Западе все перечисленные выше изменения в сельском хозяйстве (механизация, укрупнение, интенсификация и проч.)? Ради повышения производительности труда, продуктивности, одним словом, ради повышения рентабельности хозяйства. Вот это и есть самый главный, самый первый движущий импульс. И вот он то отсутствовал в колхозной системе. С чего ради начнет повышаться рентабельность колхоза (настоящая, реальная, а не показушная ради плана), если она поистине НИКОМУ не нужна? Если РЕНТА никому не принадлежит? Вообще то ее собственником являлся советский народ, но НИ ОДИН из конкретных представителей этого народа, включая тех, чьими руками эта рента создавалась. До Хрущева колхозники  были полукрепостными, обреченными на жалкое существование - какая уж тут интенсификация! Потом государство стало добрым и не только выдало паспорта колхозникам, но и принялось списывать долги и «вбухивать» в сельское хозяйство значительные ресурсы. Однако либерализм и безответственность в условиях системы, которая в любом случае остается крепостной, производят результат еще худший, чем «принудиловка» и репрессии. В последнем случае сельское хозяйство задыхалось от непосильного беремени, возложенного на него государством, в первом - начало спиваться и разлагаться. Произошла вещь тривиальнейшая: колхозная система натолкнулась на тот же непреодолимый барьер, что и рабский труд, что и крепостная система в свое время. Там, где частный интерес подавляется, там работник оказывается врагом производства. В лучшем случае - равнодушным к нему. Там поэтому возможен чисто экстенсивный прогресс «из под палки». Процесс же интенсификации, требующий от работника именно внутренней, личной заинтересованности в результатах производства, процесс этот с самого начала оказывается парализованным. Все усилия уходят в песок: рядовые работники просто не понимают за чем им «горбатиться» на «советскую власть», да это и в самом деле непонятно. Еще А.Смит сказал: «Даром лучше не работать, чем работать». Руководящим же «товарищам» было легче провернуть какую ни будь аферу с выполнением плана, чем выполнить его на самом деле (примеры см. выше у Антонова.)

    Итак, производство должно быть переведено на частнособственническую основу, только в этом случае становится возможным интенсивный его прогресс. Я оставляю этот вывод в его самом общем виде, т.е. отказываюсь от обсуждения конкретных реформ и их желаемых результатов. Фермерским должно быть хозяйство или каким то еще  (возможно по принципу АО или кооператива) – неважно, важно чтобы хозяйство вел ХОЗЯИН, - это необходимое (хотя и недостаточное) условие его прогресса. Коммунисты всегда любили посклонять слово «хозяин» («хозяйская жилка», «рука хозяина», или – слова из песни -  «человек проходит, как хозяин» и т.п.), но то, что «хозяин» и «собственник» - это ОДНО И ТО ЖЕ – это до них как то не доходило. Они хотели видеть в человеке хозяина, но не собственника, и вот этот то абсурд и разрушил социалистической хозяйство, и первой жертвой явилось именно сельское хозяйство, потому что именно оно, более чем промышленность, чувствительно к состоянию собственнических отношений.

    Я понимаю, что это неубедительно, но пока просто пример. Почему после ликвидации МТС техника в колхозах оказалась бесхозной? Почему, с чего ради? Разве дело только в специализации? Некому ездить – научитесь, негде хранить – постройте сарай – разве все это неразрешимые проблемы?..  Положим, вам продали (подарили, всучили) автомобиль. Разве он у вас остался бы бесхозным, стоял бы под открытым небом, и вы бы его гробили безграмотной эксплуатацией? Нет. Если он вам не нужен, вы бы его продали, если нужен -   ездили бы на нем аккуратно и все силы приложили к тому, чтоб содержать и эксплуатировать его надлежащим образом. – Почему? Потому что он – ВАШ, ваша собственность, вы – его ХОЗЯИН.

     Таким образом, эпизод с МТС обнаруживает не столько «дурость» Хрущева,  сколько тот простой факт, что в колхозе НЕ БЫЛО хозяина, что колхоз – это по определению «бесхозяйственная» система, способная по настоящему «производить» лишь бесхозяйственность…

 

Обратимся, однако, к другим проявлениям «общего кризиса социализма», поскольку выше мы перечислили еще не все. Осталось, впрочем, разобрать последнее (если я ничего не упустил) явление -  весьма поразительное, несмотря на ее внешнюю банальность. Я имею в виду пресловутую ВЕДОМСТВЕННОСТЬ. Что это такое пусть нам расскажет Антонов:

 

Но и государственная собственность на средства производства, находившаяся в распоряжении хозяйственников, не была чем-то единым. Она была разделена между монополиями - министерствами и ведомствами, а внутри каждого из этих подразделений - между предприятиями и организациями.  Каждое ведомство зорко наблюдало, чтобы не были ущемлены его интересы, как правило, не совпадавшие с интересами смежных ведомств. В итоге проведение каких-либо решений, оптимальных с общегосударственной точки зрения, наталкивалось на сопротивление ведомств, что нередко вело к громадным излишним затратам.

 

Например, предприятия, добывавшие руду открытым способом, сваливали вскрышные породы в кучу, без сортировки на песок, глину, гравий и пр., поскольку такая операция вызывала бы дополнительные расходы данного ведомства. А строительные предприятия рядом открывали карьеры для добычи песка, глины, гравия, затрачивая большие средства. Подсчитано, что если бы вскрышные работы велись с сортировкой вскрыши (что потребовало бы копеечных затрат), добываемая руда доставалась бы стране бесплатно. Часто ведомства добивались экономии своих затрат, снижая качество продукции, что вызывало многократно большие дополнительные расходы у потребителей. «Рак ведомственности» всё больше разъедал советскую экономику. А сама экономика всё более превращалась в «производство ради производства», становилась всё более «затратной», эффективность производства снижалась. (Гл.5)

 

Что же мы видим в данном случае? В общем, ничего нового. В условиях рынка, т.е. частной собственности каждый преследует лишь свою выгоду и потому разделение труда если возникает, то лишь в том случае, если  взаимовыгодно. По этой причине оно и оказывается достаточно твердым и должны быть достаточные внешние причины, чтобы чтоб рынок распался, и хозяйство вновь стало натуральным.

    При социализме частный интерес принципиально отрицается. Все что происходит с предприятием, включая и разделение труда, диктуется общим интересом, как его определяет государство, спускается и навязывается предприятию сверху. Самому предприятию его связи с поставщиками и потребителями в лучшем случае безразличны, просто потому, что выгоды самого предприятия при установлении этих связей государством никогда и не преследовались. Связи, навязанные волей государства, и держались только на этой самой воле. Отсюда ясно, что когда эта воля (после смерти Сталина) ослабела, связи начали распадаться сами собой. Тогда, впрочем, ничего еще не распалось в буквальном смысле и, тем не менее, при глубоком разделении труда, при монополизме и крайней технологической взаимозависимости предприятий, стала намечаться странная, почти абсурдная тенденция - к натурализации производства. Все, в чем нуждались, предприятия стремились производить сами, выходя при этом далеко за рамки собственно производства. Предприятия строили СВОЕ жилье, содержали СВОИ детсады, колхозы, пионерлагеря, санатории и т.д. и т.п. При этом, естественно начиналось дублирование производственной деятельности иногда даже в вопиющих масштабах и формах, как в примере Антонова. Предприятия как бы говорили государству: «Тебе нужен план? Вот тебе план. Взамен - ресурсы, премии и прочие блага. А то, что  при выполнении этого плана я закапываю в землю то, что соседнее предприятие, так же выполняя план, выкапывает из земли – это «никого не волнует». Оба выполнили план, оба показали производительность и т.п., но что при этом сумма их трудовых успехов может оказаться = 0 никого «не волнует», - обоим подай премии и все остальное, что положено передовикам производства. Но и это еще не весь парадокс.

    Даже в том случае, когда сотрудничество предприятий было взаимовыгодно, государство быстренько экспроприировало или каким либо иным способом сводило  к нулю эту выгоду, иногда просто запрещало сотрудничество вопреки всякому здравомыслию. В таких случаях возникало теневое сотрудничество предприятий, так сказать, черный социализм, когда кооперативные связи устанавливались на свой страх и риск начальством предприятий с личной выгодой для себя, разумеется. Самок смешное, что иной раз на это шли ради интересов дела и безо всякой личной корысти, но как раз такие то бескорыстные Донкихоты  и попадались в первую очередь и их потом судили и сажали.

 

    Обособление предприятий и отраслей, ведомственность, в большей или меньшей мере присуща любой сложной социальной системе. Поэтому само по себе это явление еще нельзя рассматривать как признак «общего кризиса социализма», тем более  что о его масштабах можно спорить. Но вот что, безусловно, является таковым признаком, так это РЕАКЦИЯ ВЛАСТИ на это явление.

 

Ведомственные перегородки между предприятиями разных отраслей, как уже отмечалось в предыдущих главах, препятствовали развитию экономики. Этим Хрущёв мотивировал своё решение перейти от ведомственной системы управления экономикой к территориальной. Министерства, руководившие экономикой, были ликвидированы, в областях, краях и республиках были образованы Советы народного хозяйства.

 

Хрущёв не послушал тех, кто выступал против такой реформы, предупреждая, что она сделает невозможным проведение единой технической политики в отраслях экономики и приведёт к застою в них. Специалисты будут рассредоточены, возможности манёвра техникой будут потеряны. Так, И.Ф.Тевосян, видный специалист-металлург, заместитель председателя Совета Министров СССР, изложивший подобные соображения, был тут же направлен послом в Японию. И вообще Хрущёв, видимо, при проведении этой реформы больше думал не о том, чтобы поднять эффективность производства, а о том, чтобы раскачать государственный аппарат, раскидать по периферии московских чиновников, всё активнее вставлявших палки в колёса его преобразований.

 

Но очень скоро прогнозы противников реформы стали оправдываться. Для воссоздания единой технической политики Хрущёву пришлось вместо ликвидированных министерств образовать Государственные комитеты по отраслям. Управление экономикой было окончательно запутано.

 

От эпопеи с совнархозами больше всего выиграли региональные элиты. Первые секретари обкомов партии и тем более ЦК союзных республик постепенно становились своего рода удельными князьками, возникали региональные элиты, развёртывался процесс регионализации КПСС. С местных князьков был снят всякий контроль (в том числе и со стороны КГБ). В.А.Лисичкин и Л.А.Шелепин нашли очень удачную форму для выражения общего итога этой реорганизации: «Можно сказать, что высшая номенклатура получила право на безнаказанную измену Родине». Её можно считать и подготовкой к демонтажу единого централизованного государства. (Гл.5)

 

Неважно большую или малую проблему ты взялся решить – твои действия должны быть адекватны. Они могут быть безуспешны (не все от тебя зависит), но «ОБЯЗАНЫ» БЫТЬ АДЕКВАТНЫ. В данном случае действия властей поражают именно своей неадекватностью. Неважно, каких масштабов достигла ведомственность, достаточно, что эти масштабы оказались таковы, что власть, наконец, заметила эту проблему. Заметила, значит должна решить. Каким образом решить? Вопрос этот в данном случае, мягко говоря, странный. Ведь социализм и был придуман для того, чтоб подчинить все частные интересы - интересам общественным и государственным, ведь в этом и состоит его СУЩНОСТЬ. Только ради этого социалистическое государство стоило защищать и строить именно как социалистическое. В этом, т.е.  если не в подавлении, то в урегулировании, взаимосогласовании, гармонизации частных интересов и состоит главная задача СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО государства и власти. И вот в тот момент, когда частные интересы (предприятий и отраслей) вдруг «возникли», пришли в столкновение, к ущербу для государства и общества, - та самая социалистическая власть вместо того, чтоб решить эту проблему, т.е. взять под контроль ведомства, т.е. выполнить свою первую и главную функцию, вдруг уклонилось от выполнения этой задачи и делегировало ее на местный уровень. Это похоже на то, как в наше время, когда каким ни будь начальником начинает интересоваться прокуратура, он неожиданно заболевает, уходит в отпуск, или вообще исчезает, а за него отдуваются секретарши, помощники, словом подчиненные. Самое главное, впрочем,  даже не в том, что высшая власть попыталась уйти от трудов и ответственности, главное в том, что она, похоже, и не осознала БЕССМЫСЛЕННОСТИ этой своей попытки. Если вы некую сумму денег разделите на части и растолкаете по разным карманам, то упомянутая сумма от этого не увеличится и не уменьшится. Если одну большую и принципиальную задачу разделить на небольшие части и переложить их на регионы, то задача от этого не сделается ни меньше, ни проще. Если нельзя решить в центре, то почему пусть и в меньших масштабах, но тоже самое можно решить на местах с соответственно меньшими возможностями? И это при том, что уровень дееспособности местных властей в центре должен был быть хорошо известен. «…Эти секретари вели себя как чужеземцы, которым приказано оставить после себя выжженную землю»,  - говорит Антонов. Советская власть с самого начала и строилась как жестко централизованный механизм, в котором всякая местная власть, - лишь шестеренка в этом механизме. Предоставленная самой себе, она в лучшем случае не причинит вреда, ждать же от нее какой то спонтанной созидательной деятельности, по меньшей мере, странно. И вот в эти то заведомо дырявые руки и был передан вопрос о координации ведомственных интересов. Разумеется, местные секретари скоординировали их таким образом, что немедленно стали выпирать региональные интересы. Т.е. если до этого экономика «расползалась» вертикально, по отраслям, то теперь начала «расползаться» горизонтально -  по регионам, стали складываться псевдофеодальные отношения.

 

   Многое в описанных реформах и процессах мутно и непонятно, но что бесспорно, так это НЕДЕЕСПОСОБНОСТЬ власти. Во всех  них выпирает противоречие государственных интересов с частными, и тот факт, что государство оказалась неспособным его (противоречие) урегулировать. Антонову, Лисичкину и др. везде мерещатся предатели и вредители, но они не видят, что как бы «вредительски» не действовала власть, она пыталась разрешить некое принципиальное противоречие. Пусть Хрущев, Берия и др.  такие и сякие, но «жрать было нечего» и надо было что то делать – этот то было бесспорно. Стоит лишь поставить этот вопрос, и теория заговора трещит по швам, ибо очевидно, что после всех побед социализм вдруг напоролся на тот самый камень – отнюдь не подводный, а надводный, видимый, и это даже и не камень а скала, - который еще в 17 году попытались обрушить. Вроде бы даже и обрушили, вроде бы сталинизм как катком сравнял все классы, все прослойки, все частные устремления и интересы. И вот эта проблема, тем не менее, возникла вновь, вновь попытались ее решить и вновь потерпели фиаско. Можно ВСЕ провалы списать на Хрущева и «пятую колонну», но вопрос то ОСТАЕТСЯ…

    Более того, упомянутые авторы и сейчас на него не отвечают, потому что и сейчас его не видят. Например, Лисичкин и Шелепин в названной выше работе, обрисовав «болезни» послесталинского социализма, прописывают ему следующий рецепт:

 

Возможности исправления положения были. Например, следовало бы отказаться от детальной регламентации мелких предприятий, сохраняя общее планирование и регулирование для ключевых предприятий. Один из путей исправления ситуации реализовал Китай и по темпам роста народного хозяйства вышел на первое место в мире. В СССР эти возможности не были реализованы из-за устаревших теорий и методов, которые были правильны раньше, но во второй половине XX века оказались неадекватными существующей реальности.(394)

 

    Ну вот это что такое? Отказаться от детальной регламентации… устаревшие теории и методы… опыт Китая… Такое простительно написать разве что только школьнику в ученическом реферате по экономике. Отказаться от детальной регламентации можно в условиях, когда существует множество частных производителей, которые могли бы производить соответствующие товары и услуги без вмешательства государства. Но как отказаться от регламентации, когда «частник» не то чтобы отсутствовал, но в принципе был невозможен? Я уж не говорю о том, что именно эту рекомендацию и попыталось реализовать правительство в период косыгинских реформ и что от результатов  этих реформ те же авторы почему то не в восторге…

   Сама собой напрашивается мысль -  обратись время вспять и окажись на месте Хрущева и Брежнева Антоновы, Лисичкины и им подобные, то… произошло бы то же самое, хотя и в иных формах, конечно. И под их ученым руководством социализм затрещал бы по всем швам и, в конце концов, так же бы развалился. Если не видишь главного, то  и обречен на вечное  поражение  именно в этом, в главном.

 



Hosted by uCoz