А.Усов

usoff@narod.ru

www.usoff.narod.ru

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

 

7.РЕФОРМЫ КОСЫГИНА

 

В последующем реформы Хрущева были по возможности свернуты, но указанный выше вопрос оставался и требовал разрешения. И вот, вся последующая история от Брежнева до Горбачева есть история того, как этот вопрос не только не был решен коммунистами, но не был даже и понят, несмотря на то, что о нем постоянно говорили.

 

   Итак, с одной стороны Хрущев попытался искусственно двинуть сельское хозяйство в ту сторону (интенсификация производства), куда его на Западе двигает частный интерес, частнособственнические отношения.  С другой стороны, эти самые отношения  всплыли и в социалистической промышленности (кто бы мог подумать!) в виде групповых интересов предприятий и отраслей – в виде ведомственности (не говоря о прочих их проявлениях), что немедленно привело к ряду негативных явлений.  Мы видели, что Хрущев  попытался сбросить соответствующие вопросы на нижний этаж власти, но и там они не были решены, а лишь расцвели иным цветом. То есть, в одном случае государство попыталось воспроизвести положительное действие частнособственнических отношений, с другой стороны – подавить их отрицательное действие - и в обоих случаях потерпело неудачу. Конечно, плачевный результат в обоих случаях можно списать на неумелые, неуклюжие, иногда даже скандальные действия реформаторов – Хрущева и его подручных. Однако вместе с тем совершенно ясно, что государство столкнулось с некой принципиальной проблемой, наличие которой официальной идеологией даже и не предполагалось.

    Согласно марксизму ленинизму, частная собственность на определенном этапе общественного развития возникает, производит определенный общественный прогресс, но на каком то этапе становится тормозом экономического и общественного развития. Этот тормоз  социалистической революцией устраняется, сметается и дальше все идет как по маслу… ну не без эксцессов, конечно, но частная собственность остается в главном позади, как пережиток прошлого. И вот теперь, после всех побед на всех фронтах, оказалось, что частнособственнические отношения, в каком бы скрытом, превращенном и извращенном виде они не существовали при социализме, возникли не позади, а впереди, как главная проблема экономической политики. Неважно хорошо или плохо действовал Хрущев, важно, что указанные отношения существовали не как пережиток проклятого прошлого, а как актуальный факт, с которым надо было что то делать. Можно было делать то или это, но ИГНОРИРОВАТЬ – невозможно.

   Хрущев попытался решить проблему, не покидая принципиальной основы социализма, т.е. средствами и методами государства, в рамках чисто государственной экономики – и потерпел неудачу. Возможно, повторяю оттого, что плохо понимал и плохо действовал. Но Косыгин, насколько можно судить, понял ПРИНЦИПИАЛЬНЫЙ характер проблемы и потому не стал тратить время на поиски ее решения в рамках чисто государственной экономики; он решил нарушить главный принцип социализма – отрицание частной собственности – и решить проблему принципиально, т.е. не подавляя или игнорируя, а допуская и поощряя частный интерес. Ни о какой измене социализму речь не шла, напротив именно в этом видели способ его дальнейшего совершенствования, апеллировали к Ленину и т.д. и т.п., однако именно с этого момента и начинается вся та муть, в которой нам сейчас и предстоит разобраться.

 

Как только в мы допускаем в социалистическую экономику индивидуальное начало, частный интерес, личную заинтересованность (скажите, как хотите) так немедленно в ней возникает противоречие, которое она не в силах переварить.

    В самом деле. При Сталине за «колоски» или опоздание на работу могли посадить, там никакая «личная заинтересованность», в чем бы она ни проявлялась, в расчет не бралась. Все служили государству и жили как в казарме: «по свистку» или «от звонка до звонка». После Сталина казарму отменили, за «частный интерес» сажать перестали, последний обрел, так сказать, права гражданства. Но немедленно возникает вопрос: как государство теперь должно взаимодействовать с этим самым частным интересом? И вот здесь то и начинается: положим, государство будет контролировать количество отработанных часов, - тогда я стану работать по принципу «солдат спит – служба идет». Если государство станет измерять объем произведенной продукции по величине издержек, то тогда я буду во что бы то ни стало накручивать эти издержки, например, жечь электричество почем зря, дабы создать видимость бурной деятельности. Если же государство станет контролировать количество произведенной продукции в натуральных единицах, то в таком случае я буду бороться за занижение плана, а если план утвержден – выполнять его любой ценой, т.е. за счет падения качества и неадекватного роста издержек. Если государство будет контролировать рентабельность, то во все проекты и технологии стану закладывать заведомо неоправданные издержки, с тем чтоб потом  без особого напряжения их снижать, повышая, таким образом, рентабельность. – Но всего и не перечислишь; для каждого отдельного случая советские труженики измыслили способ как на кривой объехать государство и себя не обидеть. И в этой борьбе отдельного лица с государством последнее обречено на проигрыш: во-первых, оно не способно уследить за каждым, во-вторых, этим «каждым», становится… каждый, т.е. личный интерес начинает играть преобладающую роль в хозяйственном поведении всех или почти всех трудящихся от дворника до министра, от парторга до генсека. Все люди и никому не чужда собственная шкура. Вот на эту простую истину корабль социализма и напарывается как  «Титаник» на айсберг.

    Могут возразить: а зачем о людях думать так плохо? Почему работник не мог добросовестно выполнить и перевыполнить план и получить за это премию? Таким образом, и государству «хорошо», и работнику; личный и государственный интерес как будто совпадают. – Да, такое возможно: работнику действительно выгодно честно выполнить план и получить за это премию. Но ему еще выгоднее сначала добиться занижения плана, а потом его честно выполнить и перевыполнить. А еще более выгодно выполнить и перевыполнить его путем приписок или посредством каких либо иных «комбинаций». Если мы допускаем действие личной заинтересованности то мы должны предположить, что работник будет действовать таким образом, чтоб извлечь максимальную личную выгоду. Конечно, на злоупотребление или преступление не каждый пойдет. Однако все легальные пути для сокращения личных издержек и достижения личной выгоды ЗА СЧЕТ государства будут использованы, в этом можно не сомневаться. И этого достаточно, чтоб корабль социализма получил пробоину.

    Но социалистическое государство не сдается, оно начинает гоняться с дубиной за работником, отслеживать каждый шаг; возникает система тарифов, норм выработки, всевозможные формы премирования, оплаты труда и т.п. Экономический механизм обрастает бюрократией, возникает целая система планирующих, контролирующих органов. Все это еще больше тормозит производительность труда. А главное: в этих органах работают тоже люди, которым тоже ничто человеческое не чуждо, т.е. в них самих так же расцветают те явления, с которыми они призваны бороться. Словом государство стремится заставить работника работать как можно больше и лучше, а работник стремится уклониться от этого «счастья». Наконец в один прекрасный момент вся эта махина окончательно садится на мель (или тонет, если продолжить аналогию с «Титаником»).

 

Выход очевидно должен существовать в чем-то ином.  Необходимо все устроить таким образом, чтоб не работа гонялась за работником, а работник - за работой. Ясно, однако, что здесь речь идет не о способах оплаты труда, вернее не только об этом. Что толку, например, если на каком ни будь заводе рабочие «вкалывают» и хорошо зарабатывают, если сам этот завод производит никому не нужную продукцию? Узкий принцип материальной заинтересованности в результатах труда здесь очевидно должен быть трансформирован в общеэкономический принцип  СОБСТВЕННОСТИ производителя на результаты производства. Но собственность на результаты производства влечет за собой собственность на условия и средства производства. Таким образом, речь должна идти о ЧАСТНОЙ СОБСТВЕННОСТИ.

    Суть дела, в конце концов, предельно проста. Положим, государство регламентирует на 100% мою деятельность. Неважно, что и как оно контролирует и регламентирует: количество отработанных часов или затраченных киловатт часов физической энергии, количество или (и) качество продукции и т.п. Во всех этих случаях государство оказывается в конфронтации с работником, и эта конфронтация медленно разлагает, разрушает производственный процесс. Положим, государство поняло это и решило двинуться иным путем: задействовать личную заинтересованность, частную инициативу и т.д. и т.п. Положим, что оно теперь решило предоставить мне 1% свободы и регламентировать лишь 99% моей деятельности. Соответственно,  я теперь могу взять какой то %  средств производства у государства в аренду, или купить, словом, получить их в свое распоряжение на каких либо основаниях, и развернуть частное производство. На 99% я теперь - строитель коммунизма, на 1% - частное лицо, частный производитель. Здесь все ясно, здесь страдают только принципы коммунизма; во всем остальном - полная ясность и возможен даже некий положительный эффект. Однако вот здесь то и возникает первая и едва ли не главная проблема – она касается как раз этих самых принципов.

    Невозможно допустить частную собственность хотя бы только на 1% в обществе, где эта самая частная собственность рассматривается как уголовное преступление. Необходимо как минимум внести принципиальные изменения в законодательство. И не только. Речь должна идти о принципиальном ОТРЕЧЕНИИ от марксизма ленинизма. Главный принцип названного учения состоит в отрицании частной собственности, поэтому необходимо признать, что этот принцип ложен. Не потому что «сыграл положительную роль на определенном этапе», а в современном мире - «устарел», а потому что он ложен изначально; он ложен был уже в тот момент, когда Маркс и Энгельс его провозгласили (в «Манифесте коммунистической партии»). Т.е. необходимо было БЕЗУСЛОВНОЕ отречение от марксизма ленинизма В САМОМ КОРЕННОМ его пункте. И вот как раз на этот принципиальный шаг КПСС не была способна ни во времена Хрущева, ни во времена Брежнего, ни при Горбачеве, как и сегодня на него не способна КПРФ. Да что коммунисты, даже те левые, которые не идеализируют Ленина и далеки от того чтоб рассматривать марксизм ленинизм как свое «знамя, силу, и оружие», даже и они не способны отмежеваться от этого учения, причем именно в указанном принципиально ложном пункте. Отделываются пустыми фразами о позитивной роли марксизма на «определенном историческом отрезке», но что в современном постиндустриальном обществе… ну и т.д. и т.п. При чем все левые очень любят ссылаться на «опыт Китая», почему то не обращая внимание, что главное в этом опыте, если выделить его сугубо теоретический аспект, как раз и есть разрыв с «антисобственническими» догмами марксизма ленинизма. То есть «любители» китайского опыта оказываются неспособными повторить этот опыт хотя бы только на словах. Зато они весьма способны бесконечно обвинять либералов, что те не воспользовались этим самым опытом. Однако это к слову.

    Итак, первый шаг – разрыв с марксизмом ленинизмом и легитимизация частной собственности.

    Далее встает проблема и более тонкая и более глубокая одновременно

.

    Можно представить себе процесс социализация капитализма,  т.е. движение к социализму на ФУНДАМЕНТЕ частной собственности. Можно представить противоположное – так сказать, капитализацию социализма, когда социалистическая      фабрика все более усложняется, становится все более научным производством, удовлетворяющим все более разрастающуюся массу общественных и индивидуальных потребностей.  Человек в таком социализме становится все более свободен, свободен именно как частное лицо. Социализм в этом случае мало помалу предоставляет человеку ту степень общественно приемлемой частной свободы, которая при капитализме дается изначально и является «священной и неприкосновенной». В первом случае на фундаменте частной собственности постепенно выстаивается система общественно необходимых регуляторов и ограничений, во втором на фундаменте государственной собственности выстраивается система частной свободы. В обоих случаях общество в своем развитии как бы движется к своей противоположности. Вынуждено двигаться, ибо в этом и заключен смысл и направление здорового развития. Однако в обоих случаях оно движется к своей противоположности как к некой более или менее отдаленной ЦЕЛИ,

    Но совершенно непонятно, как общество может ЗАКЛЮЧАТЬ В СЕБЕ эти противоположности. Фабрика может функционировать в рамках рынка. Или рынок в виде базара может существовать на задворках фабрики (если таковой фабрикой является почти вся экономика), но невозможно понять, как может существовать некое межеумочное положение. Это тем более невозможно понять, когда фабричный (социалистический) принцип существования экономики ставится под сомнение и от него пытаются уйти. Антонов поможет мне сформулировать то, к чему я пытаюсь подвести читателя.

 

Очевидно, что в народном хозяйстве СССР должны были сосуществовать два сектора, живущие по разным экономическим законам. Тяжёлая промышленность должна была работать на строго плановых основах, а производство товаров народного потребления и сфера услуг - на рыночных принципах. И практика должна была показать, каково соотношение плана и рынка в каждой сфере производства, как там нужно сопрягать эти два начала. (Гл. 7)

 

Сказанное только что Антоновым есть ничто иное, как благоглупость, при помощи которой «мирком да ладком» пытаются замять принципиальную проблему. Возникли де у социализма проблемы с производством дамских шляпок или магнитофонов, ну так надо подпустить немного рынку - и эти производства будут налажены, и социализм не пострадает…

    Выше я попытался доказать, что социалистическая фабрика в принципе неспособна угнаться за потребительским спросом, не способна его удовлетворять. Но допустим, что я ошибся, допустим, что способна и, причем БОЛЕЕ ЭФФЕКТИВНО (это необходимое условие), чем рынок. Но тогда все усилия по совершенствованию экономики должны быть обращены на совершенствование этой самой фабрики. Рынок в виде базара должен постепенно отмирать, но не под давлением государства, а в силу того, что неспособен выдержать конкуренцию с «фабрикой». Таким образом, рынок в этом случае может существовать лишь как временный ДЕФЕКТ, как НЕДОСТАТОК социализма, а не как какой то «сектор», живущий по каким то собственным законам. Иначе говоря, он не может быть основой или одной из основ экономики, а лишь еще не изжитым пережитком прошлого, ПРИНЦИПИАЛЬНО НЕСПОСОБНЫМ решить ни одну из проблем социалистической экономики.

    Если же допустить обратное, т.е. что социалистическая «фабрика» принципиально менее эффективна, чем рынок, то тогда сразу же встают опять таки принципиальные вопросы, которые нельзя загладить разглагольствованиями о двух секторах.

    Прежде всего, частный и государственный сектора обречены на самое глубокое взаимодействие и должны они взаимодействовать не по разным, а по одним и тем же законам, - каковы же должны быть эти законы, рыночные или социалистические? Далее, как должна формироваться система цен? Специалисты по социалистической экономике умели считать только издержки, но никогда не умели - потребности, потребительную стоимость и даже не ОСМЕЛИВАЛИСЬ ее считать, так как это противоречило марксизму. Поэтому и социалистические цены, и социалистический рубль всегда обладали неким иррациональным характером. Они всегда были чем-то «ненастоящим», «неадекватным» и в этом и состоял один из пороков социализма. На рынке затраты и потребности непосредственно соприкасаются (в виде спроса и предложения) непосредственно соизмеряют друг друга, делают возможным стоимостное выражение друг друга. Иначе говоря, только рынок формирует нормальную цену и деньги – он и должен ее формировать. Государство, безусловно, влияет в значительных, огромных пределах на стоимость денег и систему цен, но влияет на них как на рыночный фактор, рыночными же методами. Таким образом, никаких двух секторов; государственный сектор может иметь больший или меньший вес в экономике, но ее ФУНДАМЕНТ должен быть, безусловно, рыночным, частнособственническим. Речь идет, подчеркиваю, не о масштабах участия государства в экономике – а именно к этому сводит вопрос Антонов – а о ее ФУНДАМЕНТЕ. Коль скоро признана принципиальная неэффективность социалистической фабрики, то должен был быть осуществлен ПРИНЦИПИАЛЬНЫЙ переход на рыночные отношения. Теория двух секторов лишь затемняет необходимость этого перехода, создает иллюзию, будто допустив «где-то как-то» рынок, можно решить, вернее «объехать на кривой»,  указанную принципиальную проблему.

    Однако рынок – отдаленная цель, результат реформ, но никак не их начало. В начале мы имеем социалистическую экономику «фабричного типа», которая внутри себя не может функционировать на основе рынка. Периферия ее, конечно, всегда была довольно рыхлой и она могла быть в кратчайшие сроки приватизирована, это дало  бы какое то начало рынка, однако основную массу крупных промышленных предприятий приватизировать сразу «по Чубайсу» было недопустимо. Отсюда сама собой вытекала стратегия реформ: рынок – за пределами государственного сектора экономики, и никакого рынка - внутри этого сектора. Он продолжает существовать по законам фабрики под жестким контролем государства, никакой «хозяйственной самостоятельности», никакого хозрасчета. Государство как главный собственник и управляющий жестко определяет параметры функционирования предприятий и проводит их  в жизнь авторитарными методами. Вот здесь мы действительно наталкиваемся на проблему «двух секторов», но именно как на ПРОБЛЕМУ, а не как на решение каких то «проблем социализма».

    Суть ее в том, чтоб удержать во внешнем единстве внутренне несовместимые, РАЗНОФУНДАМЕНТНЫЕ сектора экономики. При этом целью государственной экономической политики уже не может быть «дальнейшее повышение благосостояния трудящихся», цель приземлена и очевидна: трансформация, контролируемый демонтаж социалистической «фабрики», подготовка к приватизации и приватизация ее отдельных «кусочков» и таким способом формирование полноценного рынка. В конце концов, масштабы государственной экономики должны быть доведены до экономически оправданных размеров, но даже и в этих пределах государственный сектор должен функционировать на основе рыночных отношений. Только после этого становится возможным переход на хозрасчет в духе ленинского НЭПа, однако, это уже тактика экономической политики…

     Итак, вот какой могла быть единственно возможная стратегия реформ, вернее единственно возможный главный принцип реформирования: тоталитаризм (тотальный контроль за государственным сектором экономики) + либерализм (рынок) за пределами госсектора. – Это исходный пункт; и затем - постепенная, жестко контролируемая государством адаптация госпредприятий к рынку, их «врастание» в рынок. Главная идея этой стратегии элементарно проста: в экономике должен быть хозяин: в условиях рынка – это частник, «лавочник», «капиталист», в государственном секторе – государство. Разворовывание экономики недопустимо ни в том, ни в другом случае и вся мудрость состоит в том, чтоб избежать этого явления, или хотя бы по возможности сократить его масштабы. Вот, собственно, И ВСЕ.

     Если обратиться вновь к нынешней левой оппозиции, то необходимо заметить, что и этот очерченный стратегический ход – жестко контролируемый государством переход к рынку – для них неприемлем. – Был неприемлем, когда он был возможен; неприемлем и сейчас, когда соответствующий шанс давно упущен и переход к рынку осуществлен самыми воровскими средствами. Тот же Антонов весьма показателен: сначала он признает и расписывает все трудности социализма, затем… воздает хвалу социализму и обличает принципиальные пороки капитализма. Даже принципиально допуская рынок, он продолжает  что то твердить о социализме как высшем экономическом достижении человечества и т.п. – какой уж тут переход к рынку; рынок здесь в лучшем случае допускается в качестве неизбежного зла, но каким образом это зло может украсить социализм – это остается непонятным. Я уж не говорю об идеологах вроде С.Кара-Мурзы, которые в принципе не примелют рынок, а если и приемлют, то опять таки как-то… непринципиально. Отсюда опять напрашивается мысль: повторись сейчас все сначала,  наши коммунисты проделали опять все те же ошибки, опять бы все прошляпили, поскольку так ничего и не поняли и ничему не научились.

 

Но если даже нынешние коммунисты и около - коммунисты  так и не извлекли никаких уроков из пережитого опыта, то тем меньше мы должны ожидать от Косыгина со товарищи. Прежде всего, ими не было сделано принципиального шага – признания частной собственности. Наоборот, они от него принципиально уклонились. Вот, например как открещивался от идеи «капитализации» социализма Либерман, настоящий отец косыгинских реформ:

 

В своей книге «Экономические методы повышения эффективности общественного производства», вышедшей в Москве в 1970 году (когда реформа была уже при последнем издыхании, и можно было подводить её итоги), Либерман сам признавал: «Западные критики утверждали (чуть ли не с лёгкой руки автора этой работы), что якобы СССР  принимает капиталистический мотив развития производства – прибыль». И профессор тут же открещивался от этой чести обычным для того времени способом: дескать, прибыль при социализме только по форме совпадает с тем же показателем при капитализме. Но по существу она коренным образом отличается от него, потому что в СССР принадлежит не частнику-капиталисту, а всему обществу. Цель народного хозяйства в целом при социализме - не максимальная прибыль, а всё более полное удовлетворение растущих материальных и духовных потребностей общества. (Гл.7)

 

«Социалистическая прибыль»… «все более полное удовлетворение»… «ленинские принципы материальной заинтересованности» и т.д. и т.п. - вот она эта галиматья, коей в советское время наполнялись доклады, учебники, книги, монографии, рефераты по экономике, и которая не то чтобы похоронила какую то «правду», но сделала невозможной элементарное здравомыслие в указанной области знания. Единственный ее рациональный смысл состоит в том, что частная собственность по-прежнему отвергается, что реформированию категорически не подлежит как раз та сфера отношений, которая в этом реформировании прежде всего нуждается. Иначе говоря: НИКАКОГО РЕФОРМИРОВАНИЯ – вот ее единственный смысл.

 

   Но тогда остается два пути, по которым и двинулось государство. Первое – это реформирование системы планирования.

 

…Истинным «отцом» реформы был не Косыгин, а харьковский учёный-экономист профессор Евсей Григорьевич Либерман (впоследствии, если не ошибаюсь, эмигрировавший в США). Ещё в 1962 году в «Правде» появилась его нашумевшая тогда статья «План, прибыль, премия», в которой впервые предлагалось сделать главным критерием эффективности работы предприятия прибыль и рентабельность, то есть отношение прибыли к основным и нормируемым оборотным фондам. В последующих статьях Либермана под кричащими заголовками («Откройте сейф с алмазами» и др.) эта идея получила дальнейшее развитие.

 

 

…Через два года появилась статья Либермана «Ещё раз о плане, прибыли, премии», в которой вносил уточнения в свою концепцию, которые должны были стимулировать увеличение объёма выпускаемой продукции. В итоге вместо «вала» рекомендовалось оценивать работу предприятия по объёму реализации продукции, что должно было обеспечить соблюдение интересов потребителя, и уже упомянутые прибыль и рентабельность. (Гл.7)

 

Что за дикие фразы – дикие, если взглянуть на них ЗДРАВО - ОЦЕНИВАТЬ работу предприятия по прибыли, рентабельности и т.п. ЗАЧЕМ ОЦЕНИВАТЬ???. Это что-то вроде того: если ребенок не пообедал  во время, то мама наказывает его чувством голода… Если предприятие не получило прибыль, то это УЖЕ оценка, это уже наказание, это уже стимул изменить что в производстве, при чем здесь государство? При том видимо, что предприятие - не собственник своей прибыли, не может распоряжаться ею как частный собственник, на каждый его шаг существуют  фонды, нормативы и прочь. Но если прибыль становится таким же формальным плановым требованием, каким прежде был «вал», то предприятие так же «лично» не заинтересованно в его реальном выполнении как раньше не было заинтересовано в выполнении валовых показателей. Или оно заинтересованно в столь же ФОРМАЛЬНОМ его выполнении, как и прежде. То есть, ПРИНЦИПИАЛЬНО ничего не меняется. Как и прежде личная заинтересованность остается за бортом отношений предприятие – государство. И как и прежде эта личная заинтересованность обречена реализовываться В УЩЕРБ реальному состоянию как предприятия, так и экономики в целом.

    Это похоже на хрущевскую попытку решить проблему «ведомственности»: переложили проблему из одного кармана в другой и вообразили, что ТАК ее можно решить. Проблема состояла в фундаментальном противоречии между планом и частным интересом, КАКОЙ БЫ НИ БЫЛА система планирования. Следовательно, изменяя эту систему, мы никоим образом не решаем названной проблемы. Проблема в том, план существует как закон, частный интерес - как нечто вне закона, противозаконное, чуть ли не преступное. Вот это фундаментальное противоречие и есть корень зла. Попытались вроде бы легализовать частную собственность, но кроме фразеологии «о ленинском принципе материальной заинтересованности»  ничего не последовало.

    Как бы понимая, чувствуя эту ПРИНЦИПИАЛЬНУЮ нерешенность изначальной проблемы, правительство вступает на второй путь и вот тут на свет божий является внешне невинная, но беспредельно лживая фраза: ХОЗЯЙСТВЕННАЯ САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ предприятий.

    Самостоятельность относительно кого или чего? Относительно государства, в смысле некоторой свободы от государства? Но как государственное предприятие может быть свободно от государства? Ведь совершенно же ясно, что речь не идет об относительной свободе управляющего собственностью от собственника, или арендатора - от арендодателя,  или совета директоров - от собрания акционеров и ни о чем подобном. Перечисленные отношения строятся на принципах частной собственности и с ними «все понятно». Но если принцип частной собственности не признается, то тогда ВСЕ непонятно.

    Было бы большой ошибкой погружаться сейчас в обсуждение переделов самостоятельности, и сфер, в которых она допускалась: в кадровых ли проблемах, или в системе оплаты труда или премирования и т.п. Все это только запутает дело, и затемнит его суть. А суть предельно, ВОПИЮЩЕ проста. Именно: то или иное лицо получает возможность использовать некую часть государственной собственности по своему личному умотре6нию и эта его возможность, этот его новый статус НЕ ПОЛУЧАЕТ НИКАКОГО ни хозяйственного, ни экономического выражения. То есть государственная собственность на эту именно часть имущества престает существовать, но ничего другого на ее месте НЕ ВОЗНИКАЕТ. Пусть эта самостоятельность имела ублюдочный характер, пусть ее масштабы были незначительны, пусть она была микроскопической, но какой бы она ни была - именно В ЭТИХ САМЫХ микроскопических масштабах ВМЕСТО государственной собственности возникает не частная собственность, а некое псевдо право псевдо частной псевдо собственности. А если сказать по-русски, возникает БЕСХОЗЯЙСТВЕННОСТЬ, но уже не в качестве отдельного недостатка, а как результат, следствие, порождение государственной экономической политики. Не хотели легитимизировать частную собственность – легитимизировали собственность воровскую – вот что по сути дела произошло. Пожалуй, даже хуже. Строить дальше сталинский социализм отказались, переходить к рынку – отказались; вместо того и другого  вступили на путь саморазрушения по аккомпанемент фраз о дальнейшем совершенствовании социализма т.п.– ЭТО почему то всех устроило, не вызвало никаких «нареканий» ни с какой стороны. Вот уж подлинно: когда бог захочет наказать, то прежде отнимет разум.

 

 Зерно, падшее на благодатную почву, принесет много плода. А почва уже была благодатной: с одной стороны, кризис управления, отдававший на откуп шкурным интересам всякого рода «кругов» и «заинтересованных лиц» любой экономический вопрос. С другой стороны, своеобразный  государственный либерализм: хоть воруйте, только в политику не лезьте. Плюс те особенности социализма, о которых уже говорилось выше, но не мешает вернуться еще раз.

   Социалистическая  экономика «по определению»  натуральное хозяйство, она исключает рынок, частную собственность, конкуренцию, свободу потреблять и  производить. Во время Ленина фраза об единой фабрике была просто фразой. После  Сталина она была уже реальностью. Социалистическая экономика физически, технологически и была уже единой фабрикой в основном своем объеме. Но это значит, что ни конкуренция, ни частная собственность, ни даже экономическая самостоятельность не были возможны, мыслимы даже и технологически. Какая такая самостоятельность может быть у отдельного цеха от остального завода?

   Далее рынка не было не только в том смысле, что отсутствовала его материальная, производственная база, его не было и в том смысле, что экономический организм был уже крайне разбалансирован и отсутствовали механизмы, приводящие его в равновесие. Механизм спроса и предложения не работал, вернее, просто отсутствовал, взаимодействие потребительского рынка и рынка средств производства было невозможно, не говоря уж о том, что о самих этих рынках можно было говорить только в кавычках. Перевод безналичных денег в наличные опять таки был невозможен, а сами деньги были деньгами опять таки только в кавычках. Словом, рынка не было ни на каком этаже, ни в каком закоулке экономики, исключая закоулков в буквальном смысле, где существовал рынок черный, с которым власть самоотверженно боролась. Что такое в этих условиях рентабельность, и какой экономический смысл могли иметь соответствующие показатели – понять совершенно невозможно. То есть понятно, что завод или фабрика могли много заработать, производя дефицит. Но конечным источником этой прибыли были с одной стороны завышенные цены на дефицит, с другой заниженные цены на продукцию поставщиков этой фабрики. Т.е. фабрика выступала в роли заурядного спекулянта из подворотни, с которыми власть на официальном уровне боролась. Эффект эта спекуляция могла бы произвести в том случае, если бы фабрика могла закупать на прибыль оборудование, если бы нашлись предприятия, которые бы могли ей это оборудование продать, если бы поставщики этой фабрики так же могли бы поднять цену на свою продукцию, т.е. начался бы подъем отрасли в целом, если бы другие производители имели возможность развернуть производство данного дефицита и т.д. и т.п. То есть спекуляция производит положительный эффект лишь в условиях самых широких экономических свобод, которые с одной стороны, упираются, а с другой - исчерпываются понятием частной собственности. Но и этого мало, необходимо еще, чтобы производственный базис общества был действительно частнособственническим, являлся множеством независимых конкурирующих производителей. Если же все зависят друг от друга, но при этом все мешают друг другу, навязаны друг другу. То… дай в этих условиях свободу всем - и произойдет развал и катастрофа. Дай свободу только немногим - эти немногие будут наживаться за счет остальной системы, нещадно эксплуатируя все ее дыры и слабости.

 

Практические результаты реформ:

 

Предприятия, переведённые в порядке эксперимента на новые условия хозяйствования, действительно показали неплохие результаты. Но никто не хотел признаваться в том, что эти достижения были во многом следствием искусственно созданной для них благоприятной среды.  Эти фавориты реформы напомнили мне сцену из американского кинофильма «Мистер Крутой»,  где боксёр-мафиози «состязался» с Джекки Чаном, связанным по рукам и по ногам. Все остальные предприятия были по-прежнему связаны десятками плановых показателей, а предприятия, переведённые на новые условия хозяйствования, свободные от многих пут, могли ?снимать сливки?, по сути паразитируя на несовершенстве производственных отношений.

 

На сентябрьском (1965 г.) Пленуме ЦК КПСС Косыгин выступил с докладом «Об улучшении управления промышленностью, совершенствовании планирования и усилении экономического стимулирования промышленного производства.» В докладе признавалось, что использовавшийся прежде хозрасчёт в промышленности оказался во многом формальным, а потому предлагалось устранить излишнюю регламентацию хозяйственной деятельности предприятий и усилить экономическое стимулирование производства с помощью таких средств, как цена, прибыль, премия, кредит, а вместо «вала» установить показатель реализации продукции. В целом реформа, суть которой прикрывалась ссылками на труды Ленина, проводилась в духе концепции Либермана…

 

Деньги, как известно, нужны всем. Предприятия, получившие значительную хозяйственную самостоятельность, изыскивали всё новые возможности увеличения прибыли и фонда материального поощрения. У руководства Госплана прибавилось головной боли. Даже частичное введение такого показателя, как прибыль, сразу потянуло народное хозяйство к инфляции.

 

Ведь прибыль предприятия зарабатывали, а использовать её могли только на увеличение зарплаты. Пустить её, например, на увеличение производства продукции, на реконструкцию предприятия или на строительство жилья часто было невозможно, потому что в планах не было предусмотрено выделение дополнительных ресурсов ни у поставщиков сырья, ни у строительных организаций. Да и неизвестно было, найдёт ли сбыт дополнительно произведённая продукция.

 

В итоге зарплата стала расти гораздо быстрее, чем производительность труда. Ещё более обострилась нехватка товаров, или, как говорят, «вырос отложенный спрос». То, что нельзя было купить товары, даже если есть деньги, вызывало растущее недовольство в народе.

 

Больше денег стало оставаться у предприятий - меньше поступало их в бюджет государства. А расходы росли, нужно было изыскивать дополнительные доходы. Пришлось прибегнуть к испытанной палочке-выручалочке - увеличивать производство водки. Сам Косыгин уже через год после начала реформы вынужден был признать: «предоставив предприятиям свободу манёвра ресурсами, мы не сумели установить за ними действенный контроль». (Антонов. Гл.7)

 

Во всем этом странно не то, что результаты оказались именно такими как сказано только что, странно то, что ожидали чего-то другого. И смотрите в каких тисках оказалось правительство: с одной, стороны в качестве преодоления возникших негативных явлений предлагалось устранение излишней регламентации и т.п., с другой «не сумели установить за предприятиями действенный контроль», т.е. следовало, по мнению Косыгина, УСИЛИТЬ, ужесточить эту самую регламентацию. В этих тисках и билась социалистическая экономика до самой перестройки, т.е. до момента, с которого уже начался ее явный развал. С одной стороны, самостоятельность порождала лишь развал, воровство и бесхозяйственность, с другой же стороны, попытки усиления государственного контроля порождали… то же самое. В лучшем случае лишь несколько тормозили развал, но не могли обратить реки вспять, т.е. придать реальный импульс экономическому развитию.

   Механизм развала для нас уже очевиден и рассмотрен выше: перестроечное законодательство взяло на вооружение,  воспроизвело и многократно усугубило коренной порок косыгинской реформы – конституирование собственности без собственника, а собственника - как антисобственника, т.е. как вора.

    Отсюда уже рукой подать до сути чубайсовской приватизации. Положительная ее черта в том, что она прямо и бескомпромиссно водворяла частную собственность, - т.е. делала как раз то, чего так и не смогли коммунисты, что их и погубило, -  но этой частной собственностью становилась ВОРОВСКАЯ собственность, собственность как антисобственность, собственность, которая одним фактом своего существования отрицает сам принцип частной собственности как «священной, неприкосновенной» и т.п.

    Таким образом, воровство и бесхозяйственность под формой социалистической собственности, а потом те же воровство и бесхозяйственность под формой частной собственности. С одной стороны, несомненно, произошел коренной переворот, с другой – не изменилось ничего. Беда России не в том, что ее органическое развитие прерывается разрывами и провалами, беда в том, что, несмотря на эти разрывы и провалы не меняется ничего; Россия всегда переживает одну и ту же историю. Вот это и есть суть дела.

 

Наконец последний вопрос: как такое вообще стало возможно? Каким образом советское государство вступило на этот гибельный, самоубийственны путь? Здесь мы конечно должны остановится прежде всего на личности и роли Косыгина. И вот здесь я вижу несколько пунктов, которые никак не могу увязать между собой.

   Первое. Косыгин - не чета Хрущеву или Брежневу с коих по большому счету нечего спрашивать  в виду их явной профнепригодности. Косыгин – интеллектуал и трудяга, проработавший на высших правительственных должностях всю жизнь, и знавший советскую экономику как свои пять пальцев. Его не могли зачаровать сладкие речи Либермана о «ленинском принципе материальной заинтересованности», даже сдобренные математическими формулами – для солидности, а так же большей учености. Он не мог не понимать, что названный принцип ломает всю логику плановой экономики и способен не подправить и улучшить ее, а лишь разрушить. Поэтому нисколько не удивляемся, когда читаем у Антонова:

 

Косыгин, будучи заместителем председателя Совета Министров СССР и председателем Госплана, долго сопротивлялся проведению реформы по Либерману.

 

И тут же – повод для чрезвычайного удивления:

 

 Однако после Октябрьского (1964 г.) Пленума ЦК КПСС, который снял Хрущёва со всех постов, Косыгин стал председателем Совета Министров СССР и вскоре приступил к проведению этой реформы.

 

Что случилось? Откуда такой переворот? Как его объяснить (Антонов объяснить вроде как пытается, но у него ничего не выходит)? Или вот еще удивительная черта, если только она соответствует действительности:

 

Из всех высших руководителей СССР Косыгин был наиболее склонен к идее конвергенции социализма и капитализма. Он, например, не раз пытался доказать своим коллегам по руководству страной, что акционерные общества - это одно из высших достижений человеческой цивилизации, и это делало его наиболее восприимчивым к предложениям «рыночников». И вот в то время, когда нужно было переводить экономику на рыночные принципы, Политбюро, по мнению Косыгина, занимается разной чепухой. (Гл.7)

 

Это уже что-то неслыханное: откуда у бывшего сталинского наркома, причем одного из лучших наркомов, столь пылкое отношение к акционерным обществам? И что за странные речи от него же про конвергенцию и про перевод экономики на «рыночные рельсы»? И что это за «рыночники» в 60-тых то годах? Как их фамилии, что они предлагали? Если надо переводить экономику на рыночные рельсы – так и переводили бы, Либерман то тут при чем? Это он что ли рыночник? Рынок – это частная собственность. Либерман и мысли не допускал о легализации частной собственности, открещивался от этой идеи, как и все последующие советские реформаторы. Какой же он (как и упомянутые реформаторы) рыночник? Все попытки выстроить какую то межеумочную модель социалистического рынка, т.е. рынка без частной собственности основаны на непонимании ни того, ни другого, т.е. ни рынка, ни социализма. Это такое благое пожелание совместить достоинства того и другого, нащупать золотую середину и проч. Этим мечтам могли предаваться перестроечники, советская интеллигенция, Горбачевы и Сахаровы, но Косыгин то профаном не был. На него то подобные благостные мечтания не могли иметь какого либо действия. И тем не мене, в нем произошел некий перелом. Из противника либермановских реформ он сделался их сторонником. Как же это произошло?

    Либерман – еврей, Косыгин – большой начальник. Отсюда сама собой мысль: не имеем ли мы тут вариант вечной истории с Иосифом  и фараоном, т.е. с начальником и неким советником, нашептывающим ему  «правильные» идеи? В своих клятвах верности марксизму-ленинизму Либерман был лжив, как и все советские идеологи, да вообще все граждане (клялись то все), но насколько он был искренен в своих теориях? Одна деталь, кажется, дает на это ответ:

 

Все эти в принципе простые предложения Либерман облёк в сложные (лучше сказать - громоздкие) математические формулы, чем придал им вид учёности. Вообще коньком наших учёных-экономистов стали тогда экономико-математические методы и вычислительная техника. Экономисты в Госплане и на предприятиях не хотели отставать от своих более продвинутых коллег, мода на математику в экономике быстро распространялась, и многие оборотистые люди, о которых математики думали, что они экономисты, а экономисты - что они математики, сделали на этом головокружительную карьеру.

 

Тому, кто болеет за общее дело, за идею, в которой убежден, не до лукавства с формулами, у него голова другим забита. Либерман вероятнее всего сознательно лгал и в своих теориях. Зачем же он пытался их навязать советским правителям? Может он и есть один из «пятой колонны», которые сознательно вредили советской власти? Красивое предположение, но… не похоже! Ведь это всю жизнь жить, вынашивать планы, ждать удобного момента, чтоб выползти из своей норы и ужалить в слабое место. Что-то это слишком. Ну не похожи советские доктора-профессора ни на Мефистофелей, ни на змиев искусителей! Скорее всего – жажда славы и карьеры. Для этого и всевозможные лукавства, и клятвы верности марксизму – ленинизму и все прочее, чем  щеголяли и козыряли все карьеристы в советское время.

    Нас, впрочем, меньше всего интересует Либерман. Пусть им двигало что угодно, Косыгин то каким образом мог попасться на эту удочку? Советчики типа Либермана могли иметь влияние на Хрущева, Брежнего, Горбачева, Ельцина и им подобных, т.е. на людей, которые никогда по настоящему не занимались никаким делом, не имели за душой ничего, кроме карьеры, никогда ничему не учились, беспредельно некомпетентны во всем. Но Косыгин то бы профессионал, который не мог не понимать цену благостной псевдоученой тарабарщине.

     К вопросу, мне кажется, следует подойти с иной стороны. Если Косыгин лучше,  чем кто либо знал советскую экономику, то он и лучше, чем кто либо знал ее пороки, ее неспособность к качественному росту и прогрессу. Косыгин как руководитель вырос при Сталине, сохранил глубокое уважение к личности Сталина, до последнего защищал сталинскую экономическую модель от либерманов. Можно не сомневаться, что если бы Косыгин видел ПРИНЦИПИАЛЬНУЮ возможность совершенствования сталинского социализма, то он его бы и совершенствовал до последнего вздоха. Только ясное понимание, что сталинская модель зашла в тупик, могло вынудить его встать на точку зрения реформаторов, которой до этого противостоял. Если рассматривать Косыгина как профессионала, то только такое объяснение его «оппортунизма» следует признать наиболее правдоподобным.

    Но если признали, что сталинский социализм свое отжил, то следующий шаг, как это показано выше, должен быть – легитимизация частной собственности хотя бы на уровне принципа, на уровне теории. И вот здесь мы должны признать, что этот шаг был просто невозможен, на него была неспособна ни верхушка КПСС, ни партийные низы, ни общество в целом. Самое ошибочное положение марксизма ленинизма оказалось наиболее глубоко забитым в общественное сознание. Энтузиазм 30-годов, героические военное время, требовавшее безусловного самоотречения, были уже позади. Общество начало уже возвращаться к частным интересам. Частный интерес начал занимать все более увеличивающийся удельный вес во всем, во всей жизни и в самых разнообразных формах: от индивидуализации – в культурной жизни, до ведомственности или роста потребительских запросов - в экономике. Одновременно происходило все большее отторжение обществом марксизма-ленинизма, всей официальной пропаганды. С другой, стороны и превосходство западной частнособственнической экономики в уровне производительности так же становилось все более очевидным. Казалось бы, еще немного времени, еще одно небольшое усилие и частная собственность хотя бы как принцип будет признана общественным сознанием. И вот, нет ничего более ошибочного, чем это предположение. Самый, казалось бы, простой шаг был совершенно невозможен. Частная собственность оставалась нелегитимной не то чтобы юридически – это уж само собой – но именно на уровне общественного сознания. Бесконечная ложь, глупость, маразм, ученая галиматья из учебников и академических журналов – все это было «легитимно», все терпели и допускали. Но несколько здравых принципов были недопустимы. ЭТОГО бы не вынесли.

    В конце концов, здесь все упирается в некий психологический феномен. Расхищение социалистической собственности уже не вызывало в обществе резко негативной реакции. Украсть со стройки кирпичи на строительство личной дачи – стало уже чем-то нормальным. Беспощадно осуждалось воровство не по чину, воровство же «по чину» встречало всеобщее если не одобрение, то «понимание». Однако частную собственность «понимать»  не желали, она по прежнему безусловно считалась преступлением, при чем на всех этажах общества. Эту особенность невозможно объяснить врожденным коммунизмом, свойственным русской душе. Если бы коммунизм был ей действительно свойственен, то, по крайней мере, воровали бы поменьше. Объяснить это следствием советской пропаганды и сталинского казарменного воспитания тоже невозможно, потому что это было время, когда общество определенно стало освобождаться из под пресса сталинизма, марксистских догм и официальной идеологии. Почему же, спрашивается, этой эмансипации уже было достаточно, чтоб началась стихийная коррозия социализма, но недостаточно для действительного обновления и созидательной работы? Может быть, это было делом времени? Но почему же тогда даже в 1990г. в законе «О собственности в СССР» мы видим все тоже «социалистическое» увиливание от частной собственности? – То есть даже в 1990г., общество, или КПСС по крайней мере, были не способны сделать шаг, который Косыгин должен был сделать в начале 60-ых, поскольку он встал на путь реформирования социализма?

   Сказанное не объясняет, ПОЧЕМУ названный шаг был невозможен ни для Косыгина,  ни для общества в целом, но то, что он был действительно невозможен – это, кажется ясно.

    Но тогда оставался другой путь – сделать этот же шаг «лукаво», прикрываясь как дымовой завесой, например,  ленинским НЭПОМ, т.е. не порывая с официальной идеологией. - Подобные разрывы всегда крайне опасны и непродуктивны. Они никогда не могут быть поняты обществом до конца, но зато ощущение некоего кризиса наверху будет уловлено обязательно, со всеми вытекающими последствиями. Поэтому реформирование экономики следовало проводить под лозунгом «дальнейшего совершенствования социализма», сколь бы ни был он лжив в действительности. Либерманы, как мы видели, в полной мере использовали этот прием. Но только в отличие от либерманов надо было не разрушать государственную экономику нелепыми экспериментами с «хозрасчетом», а пусть мелкими, но твердыми шагами брать курс на ЧАСТНУЮ СОБСТВЕННОСТЬ ЗА ПРЕДЕЛАМИ государственного сектора. Начинать, подчеркиваю, следовало с вещей незначительных, которые вполне были бы восприняты обществом (если при этом не углубляться в идейную подоплеку). Например, что стоило допустить мелкое предпринимательство, кооперативы,  разрешить продавать в личную собственность грузовые автомобили и прочие средства производства? Рынок задыхался от дефицита, мелкотоварное производство не могло бы не зацвести пышным цветом и принесло бы немалые дивиденды и обществу, и новоявленным частникам.

    Могут заметить, что это и было сделано Горбачевым, и все помнят плачевные результаты того эксперимента. Правильно, но почему те результаты оказались плачевными? Потому что кооперативное движение началось на фоне и в условиях полномасштабного РАЗВАЛА государственного сектора, когда разворовывание госсобственности, в частности и под фирмой «кооперации», стало самым выгодным бизнесом… При таком сценарии вся трудность именно в том, чтоб сохранить самый жесткий КОНТРОЛЬ над госсектором. По мере становления рынка, а значит приватизации сначала мелких, а потом и крупных госпредприятий, масштабы (но не уровень, не жесткость) этого контроля должны были сокращаться, задача бы постепенно упрощалась, но в начале этого процесса контроль должен был требовать максимальных усилий государства…

    Спрашивается, почему же реформаторы не двинулись по этому пути?.. В конце концов, ведь были же в истории примеры, когда организация, казалось бы, проигравшая и прошлое, и будущее, находила в себе силы, «изыскивала внутренние резервы» и восставала из пепла. Взять хоть католическую церковь, которая после всех поражений времен «порчи церкви», последующего раскола и религиозных войн восстановила свои силы и власть, пусть не в прежнем масштабе и прежних формах. Деятельность ордена иезуитов… ведь это была мастерская работа (если отбросить этические соображение и прочие «высокие материи»). В нашем случае, впрочем, уместнее вспомнить опыт все того же Китая, вернее КПК, которая, начисто провалившись со строительством коммунизма, существует и процветает по сей день, возглавляя и осуществляя строительство капитализма. Почему же у нас и этот номер не прошел?

     Ответ, по-моему, лежит на поверхности: для того, чтоб «этот номер» прошел, необходимо, чтоб во главе партии оказались настоящие бойцы, зубры, способные строить здравые планы и претворять их в жизнь. Если теперь вспомнить деятелей брежневского и горбачевского времени (да и нынешних зюгановцев) - какие уж там бойцы и зубры: усидеть бы в мягком кресле у кормушки – вот все их помыслы и чаяния. Плоды сталинской кадровой политики в полной мере выявились после смерти вождя: на верху партии - серая однородная толпа ничтожеств. Косыгин среди них – «единый трезвый в сонме пьяных». Называют, впрочем, еще несколько имен способных деятелей, но все они не составили ядра, остались на второстепенных ролях и так поодиночке и отошли сначала от дел, а затем и в мир иной. Впрочем, некоторые, как говорят, умерли в расцвете сил «при загадочных обстоятельствах», что неудивительно: серая масса не любит выдающихся личностей, она их убивает.

    Итак, партийная верхушка была не только неспособна взять новый курс или хотя бы осмыслить его необходимость, как показала последующая история, она оказалась неспособной держать даже и старый курс, противостоять собственной «порче» и одряхлению. Держали в руках вожжи, пока могли, а куда ПРАВИТЬ - это было уже свыше их сил.

    В таких условиях проводить какую то радикальную политику Косыгин просто не мог. Оставался старый русский способ: что-то менять, ничего не меняя, т.е. проводить реформы в духе Либермана. Сознавал ли Косыгин всю порочность этого пути? Сознавал, но видимо не вполне. Если бы сознавал вполне, то просто бы «умыл руки» и ушел в отставку. Возможно даже, что в нем жила надежда: а вдруг получится, невзирая ни на что – получится? Надежда, как известно, умирает последней. В конце концов, речь идет не о технических вопросах, где всегда можно добиться абсолютной ясности, а о вещах крайне сложных и тонких, где всегда возможны сомнения, колебания, а стало быть, и надежда. Но надежды этой, конечно, становилось все меньше, по мере того, как стали обозначаться результаты реформ. Это наложило отпечаток на облик Косыгина:

 

Любопытная деталь: многие отмечали, что Косыгин внешне всегда был строг и серьёзен, почти никогда не улыбался, хотя, говорят, на самом деле он был доброжелательным к людям, а дома  вообще становился чуть ли не душой компании. Один мой знакомый так объяснил это противоречие. Косыгин в душе был убеждён в том, что советская хозяйственная система, какой она сложилась при Сталине, была монстром, не поддающимся усовершенствованию, и он, много и тщательно работая над её поддержанием в рабочем состоянии…ощущал бесполезность своих усилий… (Антонов. Гл.7)

 

    Так он и ушел из жизни под тяжестью личных потерь и невзгод, и, наблюдая, как идет прахом его дело. Ушел не то последний, не то первый  (а может и то, и другое) из «могикан»: в КПСС всегда было плохо с кадрами.

 

 



Hosted by uCoz