А.Усов

usoff@narod.ru

www.usoff.narod.ru

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

 

8. К истории социализма

 

8.1

 

 ВСЕ коммунисты ОДИНАКОВЫ – в своих НЕЛЕПОСТЯХ. Между «Манифестом коммунистической партии» и Законом о предприятии существует хотя и извилистая, но непрерывная причинно следственная связь. Крушение СССР есть следствие крушения КПСС, а последнее есть следствие глубокой абсурдности самой идеи коммунизма. То, что рождено мертвым, обречено подохнуть – только эту «закономерность» мы и наблюдаем в данном случае. Мы даже не можем указать В КАКОЙ момент  началось  разложение КПСС. ВСЕ этапы ее истории есть этапы разложения. Ложь коммунизма очевидна не только в деятельности Горбачева, но и на первых страницах «Капитала». История КПСС есть протокол стихийного процесса, а не история живого общественного явления: в ней есть закон, но нет смысла, есть тело, но нет духа, есть функционирование, но нет жизни. Правда КПСС в течение продолжительного времени была динамичной, по настоящему боевой (точнее, убойной) силой, но это - не признак жизни и ДЕЙСТВИТЕЛЬНОГО бытия. Труп, прежде чем разложиться, т.е. распасться на части, тоже сначала коченеет и деревенеет, т.е. становится в каком то смысле даже более действительным, чем живое тело. Но эта «твердость тела» как раз и есть признак смерти, а не жизни.

    Поэтому эта «история» и может быть описана безотносительно ко всякой конкретной истории, ибо она – т.е. история тоталитаризма – ОДИНАКОВА как физиологическая болезнь - во все времена и у всех народов, от Египта или Ассирии до СССР.

 

   Основной закон социализма прост как синусоида – закон движения маятника.

   Первая фаза – подавление частной собственности. Начинается она с экспроприации крупного капитала и заканчивается подавлением собственнических инстинктов даже и на бытовом уровне. Главное, что здесь нужно понять – то, что всеми мерами, которыми пытаются решить эту задачу… задача не решается, т.е. частнособственнические инстинкты никуда не деваются. Если мы отклоняем внешним усилием маятник от точки равновесия, то это не значит, что сила тяжести и сила натяжения нити куда-то исчезли, это значит лишь, что мы преодолеваем их сопротивление и отклонение маятника будет продолжаться лишь до тех пор, пока внешняя отклоняющая сила будет больше противодействующей ей силы.

    Подавление частной собственности продолжается до тех пор, пока не достигает предела, т.е. пока  все общество не будет превращено в казарму. На этой стадии общество предельно мобилизовано, его силы сконцентрированы, иначе говоря, оно готово к великим свершениям: великим стройкам или войнам, прорывам туда или сюда. Все эти деяния со славой и совершаются. Однако как раз в этой фазе наивысшего напряжения сил общество оказывается наиболее уязвимым. Как в армии все держится на военачальнике, так и здесь все держится на воле вождя. Ни один общественный институт, ни один элемент общества не принадлежит сам себе, не имеет собственного центра тяжести. Все опирается на вышестоящую инстанцию, а все эти вышестоящие инстанции держатся на воле вождя как единственном гвозде. Будучи лишь агрегатом материальных сил и усилий это общество идеалистично по своей сути, причем идеалистично в самом худшем виде, ибо не какие-то идеи, но каприз вождя может стать решающим фактором даже в самом что ни на есть материальном процессе. Но тем самым все бытие этого общества отдается на волю случая – оно оказывается в прямой зависимости от личных качеств вождя. И уж конечно смерть вождя оказывается «смертельной» так же и для общества.

    Внешне ничего не меняется: все государственные учреждения, отлаженный механизм  управления – все остается прежним, но главная пружина, приводившая все это в движение, лопается. Общество некоторое время еще движется по инерции в прежнем направлении, затем достигается мертвая точка, общество замирает в своем движении и начинается медленный, стихийный откат назад. То есть начинается восстановление собственнических отношений. Но это восстановление идет за счет государства, ценой его разрушения, потому как до этого именно государство их подавляло. В результате общество все более погружается в анархию со всеми тяжелыми последствиями. То есть начинается процесс общественного разложения, и когда он достигает той глубинны, когда под угрозой оказываются самые фундаментальные системы жизнеобеспечения, тогда начинается обратный процесс «закручивания гаек», подавления частнособственнических – фактически анархических - проявлений. Ликвидация или существенное ограничение частной собственности становится здесь не результатом произвола власти, а внутренней потребностью самого общества, средством его самосохранения. Поэтому соответствующие движения  и возникают едва ли не стихийно, в недрах общества и лишь затем выливается в государственную форму – начинается становление авторитарного или тоталитарного государства. То есть движение маятника сменяется на противоположное, и все начинается сначала.

 

 

8.2

 

     "Коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности" ("Манифест Коммунистической партии").  Странно, что Маркс ненавидел Россию; он должен был любить ее всею душой как живое воплощение коммунистических идей. Именно над Россией, а не над Европой всегда   витал  призрак коммунизма.  Именно в России ненавистные коммунистам частнособственнические  отношения  всегда  в  большей  или меньшей степени   подавлялись  и даже в самые либеральные времена были лишь тем,  что ДОПУСКАЛОСЬ правительством,  но никак не основой  государственной и общественной жизни,  как на Западе. Русский помещик имел очень мало общего с французским сеньором или английским  лордом. Изначально   он был слугой правительства,  а его поместье - государственной собственностью, данной ему во временное владение в качестве вознаграждения  за службу.  Даже позже,  когда поместье мало-помалу обрело черты частной собственности помещика, собственность эта не стала основой   экономических  отношений,   но лишь привилегией правящего класса. Далее,  капитализм в России строился государством, и это строительство кое в чем подозрительно напоминает и преобразования Петра Великого, с  одной стороны,  и индустриализацию коммунистов, - с другой. Частная собственность и собственнические интересы и здесь функционировали лишь как вторичные по отношению к государству факторы экономического развития. - Вообще,  какой бы период нашей истории мы не взяли - везде мы видим примат государственного над частным. Этим можно было бы умиляться, как  это и делают нынешние коммунисты, усиленно прославляющие общинный характер русского народа,  если бы всему этому не было  в высшей степени  прозаичного объяснения.  Неблагоприятная (для развития частнособственнических отношений)  среда обитания, тяжелые внешнеполитические обстоятельства на протяжении всех средних веков,  проистекающие отсюда скудость и недоразвитость хозяйственной жизни,  объективная невозможность свободного  экономического развития и т.д.,  - вот действительные причины "коммунистических" качеств "русской души".

      История Советской России есть продолжение всей предыдущей российской истории. То,   что реализовалось в октябре 17-ого года и в последующее время бродило в глубинах русской жизни задолго до коммунистов.  Ничтожество большевистских вождей,  кстати сказать, состоит вовсе не в том, что они казнили и сажали,  - хотя их достижения в этой области трудно оспорить, - но в том, что они, ненавидя Россию и воображая себя созидателями нового общества,  в действительности оказались лишь щепками в водовороте российской истории и вместо дороги к коммунизму открыли путь  и  выход наиболее темным потенциям русской действительности,  - в том, следовательно, что их учение,  их идеалы,  планы, деяния имели, мягко говоря, совсем иной смысл, нежели им самим мерещилось. Это как раз тот случай, когда между великим и смешным не остается даже и одного  шага,   когда роль вождей в истории оказывается не более значительной,  чем роль каких-нибудь недоучившихся семинаристов или посредственных адвокатов,  - оттого-то эти последние в подобных случаях и становятся вождями.

       Но кое-что, все же, коммунистам удалось. Именно: если царизм отрицание частной собственности никогда не ставил себе  сознательной  целью, но вынужден был бессознательно следовать этому принципу в силу обстоятельств и природы своей собственной власти, то коммунисты подняли этот принцип на знамя, сознательно направили на его осуществление все  свои силы и довели до конца, до последней нелепости,  до  абсурда.  Призрак коммунизма обрел плоть и кровь и явил миру свое истинное лицо. Частнособственнические отношения после  многовековых  гонений  были  окончательно подавлены, все классы общества и раньше не бывшие  вполне  свободными,  окончательно  стали  рабами  государства.  Ты  можешь  стать большим начальником, но никогда не станешь подлинным хозяином  даже  и своей собственной жизни, не говоря о прочем, - вот вся социальная  философия коммунизма.  Система  насилия  восторжествовала  как  таковая, просто сама по себе, отделившись не только от общества, не  только  от государства, не только от партии, которой была выпестована,  но  и  от самих вождей. Никто не имеет никаких  гарантий,  включая  и  право  на жизнь. Любой вождь или большой чиновник, любой вершитель судеб  сегодня - завтра наверняка будет низвергнут во прах. Впрочем,  вожди  имеют здесь одну маленькую привилегию: их подвергают "репрессиям" как правило, после смерти, однако и это не гарантируется. Система подавления отделилась от всех классов и отдельных лиц и стала существовать сама  по себе просто как некий объективный механизм. Но именно поэтому она  утратила опору в обществе, во всех без  исключения  его  слоях.  В  силу своего ненормального,  сверхчеловеческого,  точнее  античеловеческого характера она могла нормально функционировать лишь до тех пор, пока  у власти находился какой-нибудь ненормальный вождь: монстр, фанатик, вернее, титан, который может не просто «брякнуть» «государство – это я», но РЕАЛЬНО СТАТЬ И БЫТЬ государством. Поэтому смерть  такого  вождя  -  колоссальное потрясение. Поэтому с приходом к власти первого же "нормального"  человека, "обыкновенного мужика", все устои пошатнулись.  Система  перестала работать. И не потому, что в палачах проснулась совесть, или обнаружили в чем-то какую-то ошибку, но единственно потому, что все эти бесконечные жертвы и казни своих и чужих, победы и свершения оказались никому  не  нужными.  Не мужество диссидентов, не борцы за демократию, не  застрельщики  перестройки, но обыкновенное человеческое желание жить относительно сыто  и спокойно сломали хребет коммунистической диктатуре. Произошел  переворот внешне неприметный, но внутренне глубоко  радикальный  -  общество развернулось от самоотверженного служения коммунистическим идеалам – к обслуживанию собственных интересов и потребностей.  Перелом  произошел стихийно, на уровне неосознанной инстинктивной потребности жить, просто по-человечески жить. Однако даже и эта малость оказалась несовместимой с социализмом.

     Социалистическая система  по своей сути  могла  лишь  бесконечно требовать от человека бесконечного служения, самопожертвования, а  тут вдруг решили, что она может и должна служить человеку,  стать  основой его благополучия; узрели в ее собачьем лике какое-то "человеческое лицо"; захотели жить счастливо, вместо того, чтоб, презрев все блага земные, строить светлое будущее; выдумали какой-то "человеческий  фактор" и т.п. Система изначально была предназначена для того, чтоб убивать, а тут вдруг убийствам ужаснулись, устыдились, как будто даже раскаялись, и впредь, вместо того, чтоб восхвалять подобные  деяния  как  подвиги, стали их скрывать как преступления. Общество перестало служить  системе, потому, что последняя перестала устраивать всех до одного. Общество стало «антисистемным» потому что система была антиобщественной. Это  не было сознательным протестом, - ничего подобного, - это было  бессознательной изменой, началом не революционных преобразований, но стихийного разложения. Произошел переворот незаметный, но настолько серьезный, что даже те отдельные чудаки, которые продолжали верить в святость  коммунистических идеалов, оказались белыми воронами, не встречали более сочувствия ни у власти, ни у общества и не знали, куда приткнуться в коммунистическом обществе со своими коммунистическими идеалами.

      Но система оставалась и оставалась такой,  какой и была,  т.е. несовместимой ни с какой нормальной жизнью.  Под ее тяжестью все самые элементарные потребности и желания людей, неизменно получали извращенный, преступный характер. Выстроить дачу на полметра выше, чем решили в ЦК КПСС – нельзя; вскопать пустошь с целью вырастить на ней лишний мешок картошки – нельзя; подвезти человека и взять за это деньги – нельзя; выступить с какой ни будь производственной инициативой… можно, но не нужно… А вот пьянствовать на рабочем месте или воровать (в меру) – нельзя… но можно; втирать очки начальству – едва ли не святое дело и т.д.  Простая и понятная потребность человека в  росте его материального   благосостояния приводила не к строительству,  но к расхищению "социалистической собственности", т.е. не к созиданию, но к разрушению. Между    государством  и обществом произошел гибельный для обоих разрыв, в котором беспомощно барахтались и  тонули  все  здоровые общественные силы. Любая ложь сверху порождала лишь ответную ложь снизу; все планы "развития", "ускорения", "перестройки" и т.п., все требования очередных побед и достижений,  спускаемые сверху, в недрах общества неизменно встречали одну реакцию - в виде кукиша в кармане, - и это всех устраивало.  Этот период нашей истории - от Хрущева до Горбачева, -  все эти "оттепели", "застои", "перестройки", - по своему уникален. Слепое и беспомощное прекраснодушие; "правильные слова" вслух - и дурачества на деле; мнимо острый критицизм, "бескомпромиссность" – и полная неспособность   взглянуть  трезво  на  вещи; глухое пробуждение собственнических инстинктов - и тотальная бесхозяйственность; вселенский размах  на словах - и неумение,  а главное,  объективная невозможность навести элементарный порядок хотя бы у себя под носом и т.д.   и

т.п., -    вот "движущие силы" и характерные черты нашей истории и общества в этот период.  Общество сломалось,  утратило способность как к добру, так и ко злу. Это было существование по инерции. Система деспотизма вступила в полосу смертельного кризиса,  точнее сказать, естественного затухания, и в одно прекрасное утро августа 91- ого прекратила свое существование.  Это была не революция:  не было настоящей борьбы, не было  так же никакого ниспровержения; это была естественная смерть.

      Приход коммунистов к власти в 17-ом году многим казался  покушением на самые святые основы человеческого бытия, да так оно и было на самом деле. Отдельные  купец,  капиталист или помещик теряли не только  свою собственность, которую    у  них экспроприировали,  они утрачивали сам принцип частной собственности, самое священное право собственности, на которое никто  до этого не покушался столь открыто и столь нагло.  Это обстоятельство сплачивало их, смыкало их ряды в борьбе с коммунистами, придавало этой   борьбе  ореол  чистоты и святости, ибо эта была уже не борьба за утраченное имущество, но борьба за принцип, за идею. Поэтому приход к   власти  коммунистов не мог не привести к гражданской войне. Ничего подобного не могло быть в 91-ом году.  Правда, с крушением  КПСС многие теряли многое, но ведь и раньше коммунистическая система ничего никому не гарантировала,  - в этом и была ее суть.  Царизм никогда  не покушался на  собственность как таковую,  но лишь на собственность отдельных, оказавшихся в опале, подданных. Коммунисты наоборот, лишь отдельных "больших  людей" наделяли некоторыми правами собственности – и то иллюзорными и коммунистически-извращенными,  - собственность же как таковая безусловно изгонялась. Все привилегии, все блага земные не были собственностью чиновника, сколь бы высокого ранга он ни был, но давались государством в качестве приложения к чиновничьему креслу, которое в   любой  момент  можно  было  потерять.  Поэтому подобная потеря воспринималась чиновником как личная утрата,  а не  как  общественная, классовая трагедия.  Коммунистическая система ничего не  гарантировала ни одному классу,  поэтому ни один класс ничего не гарантировал системе, - сначала "про себя", а потом и на деле. Поэтому-то власть КПСС со временем и стала столь уязвимой,  несмотря на видимое могущество. Поэтому в критический час никто не поднялся на ее защиту, никто не посмел произнести даже и слова в ее оправдание,  хотя сочувствующих, конечно, было много.  Партийный чиновник мог выброситься из окна, но он не смел открыто возвысить голос против происходящего, тем более - ринуться куда-нибудь на баррикады.  Никто не пожелал пальцем шевельнуть ради сохранения системы, и она испустила дух под свист и улюлюканье толпы.

 

8.3

 

Во всем этом процессе и в особенности его так сказать, экономической составляющей нас интересует главным образом, момент перелома, который мы можем, кажется, достаточно точно отнести к началу 60-х годов, когда казарменная экономики стала превращаться в нечто совсем другое - в АНТИЭКОНОМИКУ.

   В казарменной экономике все ясно и прозрачно: весь хозяйственный механизм существует как «приводной ремень», как средство воплощения «планов партии и народа», т.е. воли вождя. С исчезновением этой воли все меняется: вожди и партийная верхушка начинает демонстрировать не столько волю, сколько безволие; отдельные предприятия, отрасли министерства и т.д. – все начинают обретать собственный вес, начинают чувствовать, проводить и отстаивать собственные интересы. Предприятия уже более не выполняют приказов сверху, они обретают право голоса, предъявляют к вышестоящим органам свои требования и претензии и эти претензии начинают полностью или частично удовлетворяться. Иначе говоря возникает своего рода торг, псевдорынок, участниками которого становятся, с одной стороны, отдельные хозяйствующие единицы, с другой – государство:

 

Предприятия подают заявки на необходимые им ресурсы в главки и министерства, последние передают их в Госплан СССР. На 
любой ресурс почти всегда поступает больше заявок, чем имеется возможностей его произвести. Поэтому Госплан 
стремится: во-первых, как можно больше выжать из министерств, производящих этот ресурс, во-вторых, урезать заявки его 
потребителей.
Разворачивается ожесточенная торговля , во время которой министерства ставят выполнение ими заданий в зависимость 
от обеспечения их ресурсами. Торговля идет по огромному числу показателей, причем работникам Госплана часто трудно 
представить, как обстоят дела на отдельных предприятиях министерств и не скрывают ли те свои резервы.
Наконец, к ноябрю достигается компромисс, который объявляется планом и утверждается последовательно Пленумом ЦК 
КПСС и сессией Верховного Совета СССР. После утверждения план немедленно начинает меняться, потому что 
оказывается невыполнимым. Многие заказы были навязаны производителям выкручиванием рук или являлись такими 
напряженными, что малейший срыв отразился на их выполнении. Часть предприятий пользуется изменяющейся 
народнохозяйственной ситуацией, чтобы "выбить" себе кое в чем льготный режим. В результате Госплан СССР снижает 
план попавшему в беду производителю или "симулянту", и так далее… План корректируется постоянно, и в газетах вы 
читаете отчет о выполнении не того плана, который был принят в ноябре, а последнего, много раз исправленного. (Найшуль. 
Другая жизнь http://lib.web-malina.com/getbook.php?bid=3399 )

 

Казалось бы, от этого псевдорынка рукой подать – по крайней мере, теоретически – до настоящего рынка, однако не тут то было; как раз в этот-то момент антисобственнические отношения начинают приносить свои горькие плоды.

 

    В любой хозяйственной системе – если только под таковой не имеется в виду сумасшедший дом – властвует первейший закон любой материальной деятельности: затратить как можно меньше, получить в результате как можно больше. Это нерушимый закон экономического рационализма, общий как для социализма, так и для капитализма. Однако последствия действия этого закона в том и другом случае прямо противоположны.

     В условиях частной собственности производитель является собственником своих ресурсов и потому он естественно прилагает все силы к тому, что затрачивать этих ресурсов в процесс производства как можно меньше. В условиях социализма производитель не является собственником ресурсов, он их получает от государства и потому прямо заинтересован получить этих ресурсов как можно больше. В условиях частной собственности производитель работает на удовлетворение как ой либо реальной общественной потребности. Правда, и в этом случае производитель всегда склонен всучить потребителю дрянной товар по завышенной цене, но в условиях конкуренции возможности для подобных махинаций имеют тенденцию к сокращению, и потому производитель стремится произвести наибольшее количество товара и наилучшего качества – такова тенденция, иное поведение (всучить дрянной товар по максимальной цене) – лишь ненормальное отклонение от этой тенденции. В условиях социализма потребителем является государство, для которого общественные потребности существуют в виде абстрактного плана, который всегда можно откорректировать в «нужную» сторону – на это и направлены усилия производителя, т.е. не на то, чтоб удовлетворить реальные потребности – реальность здесь вообще перестает кого-либо интересовать, - а чтоб сократить, «секвестрировать» требования плана. Если же план утвержден – выполнить его «любой ценой» между тем, как очевидно, что как раз «любая цена» неприемлема с точки зрения здравой экономики;  «цена», т.е. издержки, должна быть минимальна, а производство – максимально эффективным. Но социалистического производителя все эти «химеры» не волнуют, единственная реальность – план и он, поэтому должен быть выполнен хотя бы путем разрушения производства. Все, таким образом, переворачивается с ног на голову: реальная экономика становится жертвой госплановских химер. Тенденцией становится то, что на единицу издержек производится все меньше продукции, эффективность производства падает. Но даже и эта тенденция «срывается»: план начинают «выполнять» и «перевыполнять» даже и не за счет неоправданных затрат, а за счет приписок, всякого рода махинаций и проч. То есть главной формулой деятельности производителя становится: взять от государства как можно больше, отдать ему как можно меньше. - И это очень рационально, никто не сможет против этого возразить, однако очевидно, что этот рационализм оказывается разрушительным как по отношению к государству, так и по отношению к обществу.

    Мало того, здесь начинают сказываться еще и специфические особенности марксисткой бухгалтерии. При Сталине порочность казарменной экономики компенсировалась железной дисциплиной и целесообразностью. Задачи стояли тяжелые может сверх тяжелые, но по своей экономической сути понятные, даже примитивные, следовательно, поддающиеся решению казарменными методами. Стране нужен был уголь – и шахты давали уголь; нужны были танки «для фронта, для победы» - и танки производились в должные сроки и в должном количестве. Корче, существовала командная экономика и были командиры, отдававшие приказы, которые и выполнялись; система, хотя и с крайне низким КПД, но работала.

   Со временем, однако, чрезвычайные задачи и чрезвычайная обстановка, в условиях которой казарменная экономика только и могла быть эффективной, сами собой отошли в прошлое, военная целесообразность стала нецелесообразной. Место командиров и комиссаров «в пыльных шлемах» заступили чиновники в галстуках и бухгалтера со счетами. Считать выпущенную продукцию в натуральных единицах стало невозможно и неуместно. Стали считать по стоимости и вот тут Маркс сказал свое веское слово (чем только Россия не обязана этому бородачу!). По Марксу трудовая ЗАТРАТА непосредственно совпадает со вновь произведенной стоимостью; при этом все производственные затраты сводятся в конечном итоге к трудовым. Но из этого следует простой вывод: для того, чтоб увеличить стоимость произведенной продукции не нужно ни увеличивать ее количество, ни улучшать качество, достаточно просто… накручивать издержки! Это и происходило. Железнодорожный состав с каким ни будь сырьем могли гонять по стране от Москвы до Владивостока и обратно специально с целью увеличить стоимость этого сырья, а значит и стоимость выпускаемой с его использованием продукции. Таким способом выполняли и перевыполняли планы по росту объемов производства, становились победителями коммунистического труда со всеми вытекавшими отсюда  дивидендами. Во время перестройки было вскрыто множество фактов подобного рода.

   Таким образом, закон «затратить как можно меньше – произвести как можно больше» в условиях социализма выворачивается наизнанку «затратить как можно больше - произвести как можно меньше». Частная собственность подавляемая в общественном масштабе мстит за себя и ДЕЙСТВИТЕЛЬНО становится антихозяйственным антиэкономическим, в конечном итоге антиобщественным инстинктом. Экономика превращается в антиэкономику, все злоупотребления и нездоровые отклонения рыночной экономики становятся в условиях социализма НОРМОЙ экономического поведения. Экономика становится ЗАТРАТНОЙ по определению, по самой своей сущности.

 

    Ясно, что в таких условиях дать предприятиям большую самостоятельность, т.е. перевести на хозрасчет означало еще более усугубить этот коренной порок социалистического производства. Все проблемы и начались вследствие того, что предприятия и получили некоторую самостоятельность. Им ее никто не давал, но сама экономическая жизнь усложнилась настолько, что центр мало помалу стал терять над ней контроль, - это было одной из причин. Хозрасчет был потом лишь попыткой легализации этой обнаружившейся слабости государства.

    Я, впрочем, не знаю были ли получены какие-либо результаты вы масштабах страны от внедрения в жизнь косыгинской реформы - я имею в виду всестороннюю статистику, по которой можно было бы делать однозначные выводы. Однако трудно поверить в то, что эти результаты могли быть положительными. Косыгинская реформа, будучи внедренной, лишь приблизила бы перестройку на 15-20 лет. Может это и хорошо было бы, но это был бы совсем не тот результат, на который рассчитывали  реформаторы. С другой стороны, отказ от реформы лишь отдалил перестройку на 15-20 лет. То есть в любом случае горбачевская перестройка была неизбежна. Процесс эмансипации экономики от государства, начавшийся после смерти Сталина стихийно продолжался и в условиях застоя. Причем со временем эта тенденция распространилась на все стороны общественной жизни и прежде всего коснулось государственных учреждений. Министерства и ведомства стали замыкаться в корпорации, своего рода государства в государстве. Деятельность одного из таких монстров со скромным названием «Минводхоз» долго потом в период перестройки обсуждалась и разоблачалась.

     В межнациональных отношениях нарастала сатрапизация страны, некоторые среднеазиатские республики сползли прямо в феодализм и стали чем–то вроде средневековых ханств. В общем, социализм разлагался, трещал, лопался по всем швам. Замечательно, что при этом НЕ БЫЛО никакой открытой оппозиции КПСС, правительству, социалистическим порядкам и т.п. (диссидентов и прочих «отщепенцев» во внимание не принимаю, они не играли внутри страны никакой роли). Не было никакой межпартийной или межфракционной борьбы, демонстраций и проч. атрибутов западной демократии. Но это значит не отсутствие болезни, а то что она зарождалась и протекала как сугубо внутренний, скрытый процесс. Отрицание социализма генерировалось стихийно на уровне инстинктов. Никто не выдвигал никаких требований и претензий но не было начальника, который бы не пользовался своим служебным положением, не было рабочего или колхозника, которые бы не стащили горсти гвоздей или мешка зерна соответственно, не было руководителя, который не пускал бы на ветер в конце года какие ни будь фонды, дабы их не сократили в следующем году, не было финансиста, плановика, бухгалтера, которые не привносили бы в свои отчеты изрядную порцию липы, дабы ублажить вышестоящее начальство.  ВСЕ были «согласны» с линией партии и правительства, но и все дружно подрывали социализм каждым мгновение своего хозяйствования.

    Вообще, это был процесс во многом весьма уникальный. Принято думать, что общественным катастрофам предшествует состояние, когда низы чего то там не хотят, а верхи не могут и т.д., т.е. состояние некой внутренней напряженности, - в нашем случае как раз этого и НЕ БЫЛО. Суть дела прекрасно схвачена в студенческой прибаутке, сочиненной в ту пору: все ходят на работу, но никто не работает; никто не работает, но планы выполняются; планы выполняются, но в магазинах ничего нет; в магазинах ничего нет, но у всех все есть; у всех все есть, но все недовольны; все недовольны, но все голосуют «за» и т.д. То есть никаких «обездоленных масс», никаких революционеров, т.е. никаких деструктивных сил, подрывавших, расшатывавших социализм не было. Была апатия, было даже известное благодушие; про «недостатки» социализма сочиняли анекдоты, о штурме «Бастилий» никто не помышлял. И, тем не менее, эти «Бастилии» неудержимо ветшали, разваливались, обваливались  прямо на глазах. И объяснять этот процесс нечего; объяснение можно было обнаружить тогда на каждом шагу: НИКТО не желал работать на социализм, ВСЕМ было проще, выгоднее его разворовывать – это и происходило.

     Начался этот процесс после Сталина, обрел скрытые, но уже необратимые черты при Брежневе, резко ускорился (ускорение!) при Горбачеве, наконец, принял открытые и лавинные формы при Ельцине (чубайсовская приватизация). И только лишь при Путине начался как будто обратный процесс возвращения под контроль государства наиболее значимых предприятий и отраслей экономики. То есть на всем временном интервале от Хрущева до Ельцина мы наблюдаем один и тот же процесс, разница между отдельными периодами только количественная, но никак не качественная. Этот значит, что реформы Гайдара не привнесли по крайней мере в фундаментальный, всеопределяющий процесс приватизации-экспроприации ничего нового, корнями этот процесс уходит в глубь социализма, и криминальное его качество предопределилось там же, в недрах социализма и является необходимым следствием «антисобственнической» природы последнего.

 

 Но что то же все таки Гайдар привнес нового, ведь некий перелом связывают же с его именем? Гайдар действительно преломил… кое что. Если до него общество во всех своих составляющих эмансипировалось от государства, то с приходом Гайдара государство эмансипировалось от общества.

    Под конец перестройки официальная приватизация еще не началась. Но контроль государства над экономикой был полностью утрачен, причем это состояние было как бы даже узаконено («Закон о предприятии»). Мало того, из под контроля правительства был выведен и ЦБ – формально он был подчинен Верховному Совету, фактически же проводил автономную политику, даже не ставя иногда в известность правительство о предпринимаемых им шагах. Единственное, что осталось у правительства, чем оно могло распоряжаться, был бюджет. И вот подобно тому, как предприятия стали фактически собственностью их администрации, так и бюджет правительство сделало чем то вроде своей частной собственности. Все управление экономикой страны было понято правительством как чисто бухгалтерская задача сведения и ликвидации бюджетного дефицита. То есть правительство смотрело на бюджет государства точно так же как любой бухгалтер частного предприятия смотрит на балансы своего предприятия. При чем крайне трудно судить был ли подобный взгляд результатом собственной интеллектуальной ограниченности правительства, или же он был результатом ограниченности условий, в которых оно оказалось. В самом деле, в виду бегства капитала и общего спекулятивного характера, который обрела экономика, правительство лишилось даже элементарной возможности безинфляционного финансирования дефицита посредством займа. И даже когда после «черного вторника» 1994г. перешли все-таки к этому способу финансирования, то оказались вынуждены делать это посредством финансовой пирамиды, т.е. играть на поле спекулянтов и по их правилам – со всеми соответствующими последствиями (дефолт 1998г.)

    В каком-то смысле Гайдар приватизировал государство. Он как бы сказал народу: отныне все ваши проблемы – это ВАШИ проблемы, государство не обязано их решать, т.е. взят был курс на сокращение обязательств и обязанностей государства пред обществом. Конечно, такая политика ошибочна, преступна, но все предстает в другом свете, если вспомним, что десятилетиями перед этим все общество дружно и тихой сапой сокращало свои обязательства перед государством так что государство в конце концов и превратилось в некую контору, которая ничем не управляет и ничего не решает. То есть государство стало тем, чем его сделало общество. Гайдар  лишь констатировал факт, т.е. отказался надувать государственные щеки, отказался выдавать государство за то, чем оно более не являлось. В этом его и  вина, и заслуга, героизм и трусость, сила и слабость. Как мало иной раз надо сделать, чтоб… сделать так много.

 



Hosted by uCoz