А.Усов

usoff@narod.ru

www.usoff.narod.ru

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

 

 

ЧАСТЬ 4. РАЗГОСУДАРСТВЛЕНИЕ ГОСУДАРСТВА

 

    Горбачев и Ельцин при всем их несходстве – близнецы–братья. И  оба матери - истории одинаково отвратительны. История  - как женщина: равнодушна к добру и злу, но не прощает недееспособности. «У мужчины может быть только один недостаток» - говорит героиня известного фильма. У политика в глазах истории может быть только один порок – недееспособность.

    И в этом есть смысл… Это иллюзия будто высшее начальство может мановением руки творить как добро, так и зло. Чем выше политик поднимается по лестнице власти, тем в большей зависимости он оказывается от внешних обстоятельств; наконец на самом верху эта зависимость может оказаться абсолютной: абсолютный властитель нередко оказывается рабом, игрушкой внешних сил.   И лишь в редчайшие мгновения истории, когда эти самые внешние силы приходят в равновесие, политик, отдельный человек вообще начинает играть роль, его микроскопические силы могут оказаться определяющими, и он  обретает возможность играть глобальными внешними факторами и силами как игрушками. В эти мгновения власть политика может ДЕЙСТВИТЕЛЬНО сделаться абсолютной, хотя номинально его «должность» может оставаться весьма скромной. И что же сказать о политике, который упускает подобный драгоценный шанс – шанс стать поистине «всем», шанс, которого иные, может более достойные и одаренные,  безнадежно ждут всю жизнь, шанс, которого государства, народы, МИР могут ожидать десятилетия,   а то и века?  Самое меньшее: подобный политик ничего не стоит  именно  как политик, даже если он при этом является воплощением всех добродетелей. Можно сказать и больше: в таком случае и все его добродетели обесцениваются и не стоят ломаного гроша…

 

    В нашей недавней истории всякий, наверное, сможет назвать упомянутые переломные  мгновения общественной жизни – столь они очевидны.

    Еще с Хрущева вполне выявился кризис социализма и в дальнейшем только «крепчал»: экономика становилась все более затратной, и одновременно дефицит потребительских товаров все более нарастал. И в то же время потенциал дееспособности верхушки КПСС неуклонно снижался: руководство страны просто физически дряхлело и это при том, что и в лучшие свои годы не блистало талантами и энергией. К середине 80-х необходимость перемен стала очевидной для всех, с другой стороны, бог, наконец, прибрал одряхлевших кремлевских старцев и на верху власти оказался молодой и энергичный Горбачев. «Как было раньше, больше не будет!» - первым делом объявил он, и все с ним согласились. - Вот оно мгновение, шанс СДЕЛАТЬ ИСТОРИЮ! «Народ и партия призвали», напросился сам, засучил рукава, объявил о начале перемен, получил поддержку со всех сторон – ДЕЛАЙ!.. Есть люди, отличающиеся талантом поймать, вырвать у жизни шанс, а есть наоборот, способные лишь прошляпить даже и те шансы, которые сами падают в руки. Горбачев принадлежал к последним. Заявив как будто, что дальше «так жить нельзя», он всей последующей своей деятельностью как будто силился доказать, что - можно. На многое замахнулся, но ничего не начал, а если что и сделал, то совсем не то, что требовалось. И если что ему по настоящему удалось, так это поразительно бездарно УПУСТИТЬ свой шанс.

    Ельцин явился на волне перестройки как оппонент Горбачеву, все более отстававшему от событий и «требований момента», однако борьба с Горбачевым связывала его настолько, что, будучи оппонентом последнего, он не делал НИ ШАГУ ВПЕРЕД по сравнению с ним.  Как два борца сковывают, парализуют усилия друг друга и поэтому, несмотря на крайнее напряжение сил, замирают в неподвижности – нечто подобное происходило и с Ельциным и Горбачевым с той, однако, разницей, что их борьба  носила какой то карикатурно -  склочный характер; это была не столько борьба сил, сколько борьба бессилий. И закончилась она соответственно: не тем, что одна из сторон победила другую, а тем, что одна из них лопнула сама собой,  – как дырявый воздушный шарик лопается, если попытаться надуть его слишком сильно. – Похмельные сподвижники Горбачева в один прекрасный момент возомнили себя не то Брутами, не то Наполеонами, составили заговор и… тут то и выяснилось, что никакие они не Бруты и не Наполеоны, а всего то похмельные перестройщики, даром, что пытались выступить вроде как именно против перестройки. Политическое бытие ГКЧП закончилось в тот же момент, в какой и началось, т.е. лопнуло, но сколь бы ни было малым это потрясение, оно оказалось достаточным, чтобы свалить так же и Горбачева, скомпрометировавшего себя со всех сторон. Победителем оказался Ельцин, но вот в том то и дело, что не «стал», а оказался. Горбачев был не только оппонентом Ельцина, он ему был одновременно и как бы точкой опоры, поскольку никакой собственной точки опоры у Ельцина не было. Поэтому с падением Горбачева Ельцин не то чтобы вошел во власть или взял власть, он СВАЛИЛСЯ во власть. Этот способ прихода к власти с самого начала  выявил ее глубинный характер, однако этого никто не замечал: обществу, отвыкшему не только от революций, но от политической жизни вообще даже самые фальшивые и подозрительные ее проявления казались чем-то настоящим: все всё принимали  за чистую монету…

    Эта истина – о КАЧЕСТВЕ новой власти – немедленно начала проявляться сразу после августа 91 и на поверку оказалась даже еще более удручающей. Я уж не говорю о похабном развале СССР;  как и Горбачев,  Ельцин не видел дальше собственного носа, не имел за душой никаких идей или принципов, никакой программы, хотя бы только на бумаге. Не было даже команды, которая бы эту программу написала. Как говорят некоторые «информированные источники», у Гайдара и его наспех сколоченного правительства еще осенью 91 г. не было никакого плана действий, вообще ничего, кроме некоторых общих принципов «насчет рынка». Однако следует признать: ничего бОльшего и НИ У КОГО за душой тогда не было. Некоторые общие меры, например, либерализация цен плюс приватизация были обозначены еще в плане Явлинского «500 дней», к началу 90-ых они стали очевидны даже и для профана,  и за это первым делом взялось и правительство Гайдара. Но НЕ В ЭТОМ состояло ГЛАВНОЕ, УЖЕ не в этом…

    Главное состояло в стихийном развале государственной экономики и соответственно в необходимости пресечения этого зла – в восстановлении государственного контроля над государственной экономикой. Народ уже нахлебался этого зла, но осознания необходимости восстановления госконтроля отсутствовало.

    Этому есть свои глубокие причины. Причина развала была двойственна: с одной стороны, это – либерализация, т.е. уход государства из экономики, с другой стороны, причина в том, что этот уход был с двойным дном: это была либерализация по-советски, по горбачевски, т.е. либерализация БЕЗ ЧАСТНОЙ собственности, либерализация, когда власть готова допустить все на свете, хоть воровство, хоть голод, но костьми лечь – не допустить частной собственности. В результате и расцветало пышным цветом и воровство, и до голода в 91 г. уже не далеко было. Таким образом, не реформы, а отсутствие действительного реформирования – вот что казалось причиной развала. И не только казалось, но и БЫЛО его причиной… до августа 91г. С падением КПСС политические препятствия к «водворению» частной собственности были устранены, но возникло другое препятствие – тот самый воцарившийся развал и воровство. С целью пресечения этих явлений и было необходимо восстановление государственного контроля над государственной собственностью – не ради восстановления социализма, конечно, а именно ради реальной приватизации, действительной стабилизации, управляемого перехода к рынку. Ради сохранения общества, наконец. Таковым было очередное «требование момента», однако в инертном общественном сознании соответствующего перелома не произошло. Большинство ожидало, что главное – приватизация и либерализация, и что как только правительство по настоящему сдвинется с места в этих направлениях, стабилизация, можно сказать, неизбежна (в этом и состояла суть шоковой терапии). Но если толпа и не сознавала, что ни либерализация, ни приватизация, ни стабилизация невозможны без жесткого государственного контроля над государственной собственностью, то это ОБЯЗАНЫ были сознавать реформаторы, которые обязаны были быть на голову выше любой толпы. И вот как раз этого «возвышения» и не произошло: не только реформаторы, но и их оппоненты молчали насчет необходимости восстановления и усиления роли государства в экономических процессах (те, кто продолжали радеть за социализм и мечтали о восстановлении СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО государства, в расчет не должны здесь браться). В результате и либерализация, и приватизация САМИ обрели черты развала, начали осуществляться как фактор развала, как причина его дальнейшего  усугубления. То есть реформы в настоящем смысле так и не начались, зато ускоренными темпами продолжился развал экономики. Произошло как будто даже нечто противоположное тому, что требовалось: правительство не только не попыталось восстановить контроль над экономикой, оно как будто сознательно сделало ставку именно на развал: дало зеленый свет всем его формам, полагая видимо, что это и есть либерализм.

    Конечно, лозунг восстановления роли государства в экономике не был бы понят общественностью, тем более либеральным ее крылом. Но в том то и дело, что после августа 91-ого Ельцин с его «командой» на какое то время возвысились над всеми партиями и обществом в целом, обрели карт-бланш, свободу действий. Поэтому, они могли бы действовать в интересах дела, а не в соответствии с бреднями толы или учеными предрассудками записных либералов. Это был именно тот шанс, когда реки можно обратить вспять. Но… чуда не произошло: ни сам Ельцин, ни в его окружении не нашлось никого, кто бы попытался сдвинуть (хотя бы только попытался!) ситуацию в указанном направлении. Таким образом, шанс действительного реформирования был упущен и на этот раз. Лично с Ельциным и вообще произошло нечто странное, что позже неоднократно повторялось: каждый раз, выйдя победителем из очередного кризиса, он на несколько месяцев уходил то ли в «небытие», то ли в «забытье», возможно просто в запой; так или иначе, но как раз в самое горячее время, когда следовало из всех сил «ковать железо», он просто исчезал из политики, предоставляя брошенный ему историей шанс его собственной судьбе.

 

   Однако, поскольку реформаторы не догадались, не додумались остановить развал, не догадались хотя бы заявить об этом своем намерении (одно это не мало бы значило), постольку они первые же и оказались в нем повинны, когда он достиг масштабов катастрофы. И по большому счету это было правильно: если, например, они с самого начала не потрудились отделить приватизацию от  воровства, то и ответственность за то, что приватизация вылилась в разворовывание лежала, конечно, в первую очередь на них.

И хотя развал государства, как многие согласны и как я попытался оказать выше, начался со времен Хрущева, ответственность за него действительно лежит на реформаторах, потому, что они не попытались остановить этот развал, даже когда с социализмом было уже покончено, даже когда под угрозой оказалось уже существование САМОГО государства…

 

   Вернемся на несколько шагов назад…

В политике перестройщиков и  партийно-советской номенклатуры имеется один странный штрих: они до последнего выступали против частной собственности, за пресловутый «социалистический выбор», выступали даже когда от социализма уже ничего и не осталось, даже после того, как сами же прошляпили и промотали все его завоевания. -  Почему? Что это за ригоризм такой и это от деятелей, которым вообще то во все времена было плевать на любые принципы? Оттого этот «ригоризм», что речь шла вовсе и не о принципах. Время на стыке 80-90-ых - самое золотое время для партийно-советской номенклатуры. При любом общественном строе субъект несет какую то ответственность за свои материальные дела. При Сталине за воровство могли расстрелять, при Брежневе – посадить, при  капитализме – тоже, даже при диком капитализме, какой у нас сложился в 90-ых, наступила какая никакая ответственность если не перед государством и обществом, то перед подельщиками:  в случае чего могли и пристрелить. В конце же перестройки советского начальничка, за какие угодно его махинации в общем случае (исключения, конечно, были) нельзя было даже уволить. Принцип частной собственности как раз и ликвидировал эту вольницу, отделял частное лицо или предприятие от государственной кормушки. И если и не водворял порядка в собственнических отношениях с самого начала (этого порядка и сейчас нет), то, по крайней мере, переводил соответствующие процессы в рациональное русло, по крайне мере содержал в себе принципиальное и требование, и возможность такого порядка. Сущность этого порядка элементарна и состоит в необходимости отделить свое от чужого, частное - от государственного и т.п. Но это и было самое худшее для номенклатуры, «крепких хозяйственников» и «капитанов индустрии».  Ведь если капиталист должен драться за свою собственность, то советский начальник мог просто хапать ничего не опасаясь и даже особенно не напрягаясь: социалистический принцип «общенародной собственности», т.е. когда «все вокруг народное – все вокруг МОЕ» под конец перестройки восторжествовал в самом своем худшем виде и смысле. Вот этот то «социализм» и оберегало коммунистическое руководство до последнего. Потому то они с легкостью отступали, допуская все свободы, которые влечет за собой частная собственность, но становились на смерть, когда заходила речь о положительном утверждении  частной собственности, а стало быть, отделении собственности лиц и предприятий от собственности государства, т.е. о ликвидации «общенародной собственности» - этой кормушки партийно-советской номенклатуры. Потому и разложение социализма оставалось до его окончательного крушения чисто негативным процессом, т.е. процессом, за которым не следовало никакого становления или созидания. Социализм разрушался, но вместо него не возникало ничего…

 

    Ближайшими сотрудниками – оппонентами перестройщиков являлись «передовые экономисты» вроде Е.Ясина. Основная их особенность как экономистов – то, что они до последнего верили в «социалистический рынок». Вообще то они были за рынок, но не понимали принципиальной связи между рынком и частной собственностью. Правда, об этом – этой связи - писали все классики всех направлении, трындычели и классики марксизма, но «передовые экономисты» пропустили все это мимо ушей. Дескать «в наш постиндустриальный век частной собственности нет даже не Западе это, де, прожиток дикого капитализма…» и т.д. и т.п. в этом духе. В общем, неважно какая каша варилась в их головах, интереснее следующее: видя принципиальную неуступчивость советских хозяйственников в вопросе частной собственности и в то же время их удивительный оппортунизм во всех частных аспектах этого же вопроса, «передовые экономисты» решили использовать это обстоятельство в своих целях – реформирования социализма в сторону рынка. Они как будто говорили хозяйственникам: не хотите частной собственности? Не надо. Не хотите даже слышать этих слов? Хорошо не будем их произносить. Но свободы то вы хотите? Безответственности перед высшим начальством  хотите? Брать и тратить государственные денежки по своему усмотрению  хотите? – Да, этого хозяйственники как раз хотели, за такую свободу и за такой рынок они были «обеими руками». То есть за частную свободу без частной же ответственности за эту свободу. Но это и есть социалистический рынок, рынок без частной собственности, где можно все, как на Западе, но не за свой (как на Западе) счет, а за государственный. «Передовые экономисты» готовы были отказаться от частной собственности лишь бы выхолостить на деле все содержание социализма. Но как раз это и было на руку хозяйственникам: оставаться, как при социализме, при государственном корыте, а то и главными его распорядителями, и по капиталистически не нести никакой ответственности перед государством. То есть на деле выхолащивалось содержание как капитализма, так и социализма - вот здесь то «передовые экономисты» и хозяйственники из оппонентов превращались в союзников и сотрудников. Скудоумие одних и шкурные интересы других приходили в гармонию и производили один и тот же и уже многократно названный выше эффект: развал социализма при невозможности зарождения капиталистических отношений, вообще каких либо позитивных сдвигов.

   Конечно, это было движением в тупик, и причина этого казалось очевидной – это оппортунизм, беспринципность всех «движущих сил». Отсюда легко как будто находился выход из тупика, таковым должно было казаться твердое следование принципам, т.е. ПРИНЦИПИАЛЬНОСТЬ. И не просто принципиальность, а - в противовес явной, возмутительной бесхребетности официальных и около официальных кругов, - это должна была быть  сверх принципиальность, оголтелая принципиальность. Отсюда - радикализм. Причем, поскольку в верхах одинаково попирались все принципы без разбору - и коммунистические, и социалистические, и капиталистические – постольку в противовес этому всестороннему оппортунизму начал возникать радикализм самый разношерстный – это и сталинисты,  и либералы, и монархисты, и анархисты и бог знает кто еще.

 

   Радикализм – явление, хотя и забытое за годы советской власти (по причине аполитичности жизни в этот период), но вообще то традиционное для России. Политическая бесформенность, безобразие русской жизни всегда порождали радикализм, который отчасти искупает это безобразие, отчасти еще более усугубляет его.  

Особенность радикализма не столько в том, что он проводит или пытается провести какие то принципы в действительность, сколько в том, что, замыкаясь, цепляясь за принципы, он игнорирует действительность; поднимает принципы как ПРОТИВОВЕС действительности, а не как средство или метод ее преобразования. Иначе говоря, радикализм имеет своей целью не столько реформировать действительность, сколько взорвать ее.

    В лучшем случае, радикализм – это наивная вера: дескать, сделайте все «по правилам», которые, конечно же, «самоочевидны», рациональны, «давно доказаны» и т.п., - и все наладится само собой. Поскольку радикалы всегда страшно далеки от жизни, они крайне похожи друг на друга. Читая сегодня сказки Л.Пияшевой или В.Найшуля о молочных реках с кисельными берегами, которые непременно потекут, если только претворить в жизнь принципы капитализма, невольно приходишь к мысли, что они верили в капитализм так же, как большевики в 20-ых годах верили в коммунизм. И если в 80-ых ТАК можно было верить в капитализм, то почему нельзя -  в сталинизм  или в царство божие на земле  – все это ОДИНАКОВО далеко от действительности. В ВЕРЕ вообще главное сама вера, а не то во что верят; последнее по большому счету вообще неважно. Поэтому неудивительно наблюдать, как в наше время крайние течения поразительно легко находят общий язык.

    Если же вернуться к началу 90-ых, то становится понятным радикализм реформаторов. В условиях развала им не оставалось ничего, кроме как твердо следовать каким то принципам в противовес реальному хозяйственному механизму, вопреки всем особенностям его функционирования. Разумеется, это еще более усиливало развал. Можно конечно критиковать реформаторов в этот период по частностям, но как, ежели по совести,  критиковать их общую стратегическую линию, сколь бы порочной она ни была? У КПСС было в запасе 25 лет, чтобы тем или иным способом решить возникающие проблемы социализма. Они не решили ничего, наоборот, довели свой социализм до того состояния, что он «посыпался» сам, т.е. начал стихийно разрушаться. Причем, Гайдар пришел к власти в момент, когда это разрушение зашло уже чрезвычайно далеко. Всякая попытка силовым способом остановить развал была бы всеми воспринята как попытка восстановить социализм, и даже не смотря на субъективные намерения реформаторов, на деле могла бы повлечь за собой именно такой результат, поскольку весь государственный аппарат оставался насквозь социалистическим и мог воспроизводить только социализм. Можно ли винить реформаторов за то, что они не двинулись по этому пути? Можно ли их винить в радикализме, если этот радикализм взращивался и властью и обществом на протяжении всех предыдущих лет? Если все возможности для демонтажа социализма и управляемого перехода к рынку были упущены коммунистами, то что оставалось реформаторам как не «доламывать» социализм? Как их винить в том, что они не воспользовались шансом, которого у них НЕ БЫЛО?

    Конечно, «было – не было» - вопрос неразрешимый. Твердо можно утверждать только следующее. КПСС «до последнего» цеплялась за власть, за свою «государствообразующую» роль, и потому борьба против КПСС неизбежно была борьбой так же и против государства. С падением коммунистов «автоматически» произошло отделение КПСС от государства  и, соответственно, объективно возникло требование восстановления роли и власти государства в экономической сфере именно с целью управляемого перехода к рынку, т.е. с целью РЕАЛЬНОГО реформирования. Политический ресурс для этого маневра имелся: победа над ГКЧП создала реформаторам некий политический капитал. Это, однако, и все, что можно сказать определенно, все остальное – вилами на воде. Прежде всего, насколько сами реформаторы были готовы к такому «государственническому» развороту? Сразу можно усомниться в этой готовности, поскольку либералы по своей сути призваны скорее бороться с государством, нежели строить его. Однако не все так просто. Мы приводил мнение Гайдара о Законе о предприятии, мнение, из которое явствует, что «бегство» государства из экономики, от экономики, которое закон хотя и неявно, но настойчиво провозглашал, бегство это крайне вредно и для государства, и для экономики. Можно предположить поэтому, что у Гайдара были мысли о желательности восстановления роли государства. Кроме того, мы наблюдали в политике ЦБ некий «зигзаг» - как будто попытку поставить под государственный контроль валютные потоки – мера по тогдашней ситуации объективно необходимая. «Зигзаг» этот, как мы видели, закончился ничем, но сам его факт свидетельствует, что реформаторы не были такими уж «оголтелыми» либералами, какими их обычно выставляют. – Это можно утверждать достаточно определенно. Но вот насколько были бы успешны их действия, даже если бы они были в своих государственнических устремлениях более последовательны и настойчивы – это уже совершенно спорно. Настрой если не всего общества, то его столичных элит продолжал оставаться антикоммунистическим и антигосударственным, т.е. ортодоксально либеральным. Отход от либерализма тогда реформаторам не простили бы даже те, кто потом критиковали их за излишний либерализм (мы видели, например, реакцию Шмелева, на попытку ЦБ арестовать валютные счета). Более того, по мнению таких, например как Илларионов реформаторы ВСЕГДА были НЕДОСТАТОЧНО либеральны. Это сегодня Илларионов оказался в маргиналах, а тогда он был всего лишь правым и даже не очень крайним…

     Как бы там ни было, в обществе за время перестройки, т.е. за время борьбы с КПСС была накоплена достаточная инерция либерализма. Она то, в общем, и не позволила вовремя остановиться и осуществить необходимый разворот. Опять таки повторяю, что далеко не факт, что даже если бы правительство оказалось наголову выше общества, осознало и попыталось осуществить этот разворот вопреки общественной инерции у него бы что ни будь вышло. Поэтому вина за упущенный шанс безусловно лежит и на Ельцине, и на реформаторах, но меру этой вины выяснить невозможно. 

 

    Итак, шанс был упущен. Это означало просто-напросто то, что процесс реального реформирования был пущен на самотек. Это при том, что «самотеком» экономика могла только разрушаться. Она и разрушалась «самотеком» в течение всего времени перестройки. Поэтому по крайней мере в этом отношении  «революция» 91 года ничего не изменила. Однако если раньше власть, так сказать, тихой сапой уходила из экономики, порождая развал, то теперь - УШЛА, насколько это вообще возможно, и это «присутствие отсутствия» было взято на вооружение как  положительный принцип невмешательства, что бы там не происходило. Отсюда ближайшее следствие: развал в общественном сознании  начал отождествляться с реформами; продолжение «углубление»  реформ – как сознательное уничтожение  страны и прочь. Отсюда сравнение реформаторов с фашистами и прочь, уничижительные и оскорбительные прозвища и эпитеты в их адрес и т.п. А естественное требование порядка «автоматически» стало звучать как требование торможения, «корректировки» реформ, чуть ли не реставрации социализма.

    То есть смотрите что произошло. Достаточно было реформаторам упустить шанс, и… этот шанс оказался действительно упущенным, т.е. примерно к весне 92 года реформирование экономики вновь стало объективно невозможным. Все требования, которые предъявлялись  правительству со всех сторон в явной или завуалированной форме сводились к требованию реставрации социализма. Таким образом, упорство правительства в политике «невмешательства» обретало объективное оправдание. Уступи правительство этим требованиям - и это лишь ускорило бы развал. Но и не уступить оно не могло, потому что и его собственная политика инициировала лишь развал. Таким образом, политика правительства и обрела этот прерывистый, судорожный характер по принципу «шаг вперед – два назад», причем с каждым таким рывком развал лишь углублялся. Противостояние в целом было вытолкнуто в некое деструктивное русло, в котором уже не было правых и виноватых, экономика же оказалась заложницей этой борьбы. Это было похоже на то, как если бы во время пожара пожарники бы, вместо того, чтоб взяться за его тушение  учинили бы драку меж собой по поводу того, как лучше его тушить.  Ясно, что здесь уже не важно кто прав, а кто виноват, важно что «пожаротушение» в таких условиях невозможно.

    В сущности, это было продолжение старого, начатого еще в перестройку, спора что лучше социализм и капитализм?, - спора, который, если становится фактором общественного раскола, делает невозможным ни социализм, ни капитализм. Разница лишь в том, то если в период перестройки политическим фундаментом и одновременно следствием этого спора была борьба «всех демократов» против КПСС, то теперь им стала борьба президента и правительства с советами. И опять, как и в период перестройки, противоборствующие стороны словно соревновались не  силе, а в слабости. Оппозиция так и не смогла склеиться, не смогла выдвинуть ни настоящих лозунгов, ни вождей. В стане демократов так же царили раскол и деморализация. Вся борьба начала вращаться вокруг отдельных лиц (Ельцина и Хасбулатова), но и эти лица, как сговорившись, демонстрировали не лучшие свои качества, хотя, казалось бы, реальная борьба должна мобилизовывать все сильные стороны в человеке. Наконец борьба докатилась до своей развязки, т.е. окончательно зашла в тупик; затем - судорожная попытка Ельцина разрубить узел - узел затянулся еще туже, и, наконец, противостояние «лопнуло». Но на это раз это был не «пшик», как в случае с ГКЧП, а микро взрыв, локальная и скоротечная гражданская война. Ельцин вновь оказался в победителях, благодаря тому, что генералы встали на его сторону.

    Это был очередной и последний шанс Ельцина и реформаторов. И на этот раз не воспользоваться им было уже как будто и невозможно. Развал государства достиг последней черты. Требование наведения порядка уже, не то что бы звучало, но вязло на зубах. О реставрации социализма или только что поверженных советов не могло быть и речи. То есть поводов или предлогов для противостояния на государственном уровне, т.е. для разрушения государства, уже не было. С другой стороны произошел явно позитивный сдвиг: была принята конституция, которая упорядочивала политическую структуру государства и создавала объективно необходимый перевес президентской власти над всеми остальными.

     Борьба закончена, победил как будто капитализм. После «вселенских» потрясений должно было начаться, наконец, рутинное решение насущных проблем. Настал наконец момент РЕАЛЬНОГО РЕФОРМИРОВАНИЯ. В ответ на это и требование, и шанс власть ответила… «черным вторником». Это означало, что, как и в предыдущих случаях победил не капитализм, победили развал и бесхозяйственность.

     Победа Ельцина, его последний шанс, уже в следующее мгновение обернулся его окончательным поражением. Для начала, он опять на несколько месяцев ушел в спячку, а затем до самой свой отставки если и появлялся « крупным планом»,  то  для того, чтоб либо насмешить публику, либо оскандалиться, либо то и другое вместе.

   Что касается либералов, то они так ничего не поняли и ничему не научились. Они не пересмотрели свой либерализм даже после того, как он выродился в бандитизм (в Чечне). Отсюда, между прочим, задним числом можем заключить, что даже если они в 93 г. были далеки от «ревизионизма», то насколько они были далеки от него в 91 г.  Впрочем, правительство уже не было чисто либеральным, но это отразилось на качестве его политики скорее в худшую сторону. На очередной «вызов времени» власть для начала ответила, как уже замечено,  «черным вторником» 94 года, затем – залоговые аукционы, затем - дефолт 98 года (я указываю лишь на ключевые на мой взгляд моменты). Словом, очередная победа на деле оказалось очередным поражением.

   Но всему есть мера и всему есть предел. Если государство не может победить анархию, то рано или поздно анархия побеждает государство...

 

    Раз уж «цепляние» за пресловутый «социалистический выбор» в период перестройки не производило ничего, кроме воровства, то  и нечего было за него цепляться. С другой стороны, если коммунисты все-таки за него цеплялись, то одного этого «цепляния» для победы социализма недостаточно; если уж «цеплялись», то и надо было РЕАЛЬНО строить или восстанавливать социализм. Вместо этого коммунисты на идеологическом и законодательном уровне всячески обкрадывали государство (перестроечное законодательство), не осмеливаясь произнести фразу «частная собственность». За этой хитрой политикой, как уже говорилось, стояли, с одной стоны, шкурные интересы советско-партийной элиты, с другой – малоумие этой же элиты. 

    В противовес этому «воровскому» оппортунизму расцвел  либеральный радикализм и романтизм (Пияшева и др.),  готовый ради принципа принести в жертву саму реальность.  Поэтому либералы, придя к власти, и заняли эту позицию - не радикального реформирования действительности, а радикального противостояния ей. Впрочем, они не только противостояли, но наступали (опять таки радикально!) на действительность, а именно всеми правдами и неправдами принялись насаждать частную собственность. А поскольку «неправда» была как бы узаконена и взята на вооружение, то приватизации явилась продолжением прежнего воровства, сам же лозунг частной собственности стал лишь ширмой для этого воровства, каким прежде был «социалистический выбор». Таким образом, опять побеждали шкурные интересы, но на этот раз – новорусской элиты. При этом коммунисты - включая и тех из них, кто прежде приветствовал Закон о предприятии  и т.п. - вдруг стали борцами с расхищением «социалистической собственности». Ясно, что за этим стояло не радение за социалистическое отечество, а возмущение тем, что их оттеснили от корыта. Те же, кто вполне искренно выступали против указанного расхищения, опять таки немедленно ударились в радикализм в духе «За Родину, за Сталина!». Наконец и эта борьба иссякла в 93 году. И вот тут произошло нечто странное.

 

   Казалось бы, раз реформаторы в очередной раз победили, последний бастион – советская власть – оппозиции был взят, то они (реформаторы) наконец то восторжествовали на высшем, общегосударственном, общенациональном уровне. И вот этого то и не произошло, и не потому, что они НЕ СТАЛИ решающей силой на указанном уровне, а потому, что исчез, обрушился САМ ЭТОТ УРОВЕНЬ.

   Под «высшим уровнем» я разумею не верхушки кремлевских башен, а ту ступень общественного бытия, на которой это самое бытие обретает позитивное существование; народ из простого множества людей становится нацией – назовите это общественным самосознанием, государственной, политической волей, волей к власти – как угодно. – Это именно тот дух, который наполняет все государственные формы.

    Прежде, до Горбачева, этот уровень олицетворяла собой КПСС. С приходом Горбачева общество  раскололось: с одной стороны КПСС, с другой – разношерстная оппозиция КПСС. Но этот раскол был фактором опять таки общенациональным, общегосударственным и борьба с КПСС, а потом с советами и носила именно этот характер. То есть сам раскол продолжал оставаться некой формой общенационального бытия. И вот в тот монет, когда  борьба завершилась победой одной из сторон, когда новые формы государственности были выстроены, продекларированы (вновь принятой конституцией), дух от них «отлетел», форма оказалась пустой, новорожденное государственное тело – мертворожденным. Борьба на государственном уровне прекратилась, но не потому, что она  прекратилась вообще, а потому, что САМО ГОСУДАРСТВО распалось на ряд отдельных группировок и лиц. Вместо двух враждующих лагерей возникло множество враждующих группировок, каждая из которых проводила свою «общегосударственную» политику. Это означало просто то, что бесхозяйственность и анархия победили так же и в политике. Разворовывание  экономики переросло в разворовывание, разгосударствление государства. То есть если до этого, грубо говоря, левые «шкурники» боролись с правыми «шкурниками», то в результате этой борьбы победили не левые и не правые, а сами эти шкурные интересы. Причем бескорыстных радикалов всех мастей постигла та же участь – и они рассыпались на множество частных группировок, каждая - со своим знаменем, своими вождями,  своей абсолютной истиной, чистыми идеалами и прочими атрибутами непорочной политики. – Это тоже своего рода «шкурничество», хотя и, так сказать, идеальное.

     Это состояние низшего падения государства я и намерен далее рассмотреть на примере трех ключевых эпизодов, каковыми являются залоговые аукционы, эпопея с ГКО и выборы 96г.

 



Hosted by uCoz